Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция - Ринат Равильевич Таштабанов

— Ян, — жёстко говорю я механику, — выполняй мой приказ! Быстро!

В таких случаях, уж я-то хорошо это знаю, нужно гнуть свою линию и не давать времени на размышление. Всё, как было в Афгане. Обычно, это срабатывает.

А ещё, я не стал вдаваться в подробности, что именно я хочу проверить у Тимофея. Просто мне в голову, неожиданно, пришла одна мысль:

«Есть ли у него такая же метка, как и у Евгена? Если «да», то моя догадка насчёт экстра-вирулентности инфекционного агента верна и дело совсем дрянь!»

Пока ребята, пусть и нехотя, опускают бортмеханика рядом со мной, причём, то и дело бросая на меня недоумённые взгляды, я, лихорадочно, продолжаю думать:

«Если точки в зрачках это, — своего рода, «штамп» заражения, значит они должны быть у всех, кого затронуло это нечто. Даже у мёртвого!»

— Готово, Глеб! — холодно кидает мне Дед, осторожно положив голову бортмеханика на пол кабины, и, зачем-то, подложив под неё варежку.

От него, впрочем, как и от остальных полярников, буквально исходит волна… Нет, не ненависти ко мне, а вроде зарождающегося отвращения, словно я, на их глазах, собираюсь сделать, что-то уж совсем нехорошее, как расхититель могил. Без малейшего уважения к погибшему. Типа, глумлюсь над трупом их товарища.

Да… ужж…

Но я должен это сделать! Должен! Пусть даже и ценой уважительного отношения ко мне моих друзей, для которых, в данный момент, моё поведение кажется, чем-то странным, если не сказать больше, — сумасшествием.

«Ну, хватит об этом! — говорю я сам себе. — Время не ждёт! Самолёт быстро остывает и скоро температура здесь сравнится с наружной. Нужно поторапливаться!»

Я смотрю на тело, которое лежит у моих ног.

У меня в горле стоит тошнотворный ком, а сам я себя чувствую так, будто я собрался препарировать мёртвого человека, которого я хорошо знал несколько лет подряд.

Забиваю эти мысли куда подальше. Размышляю дальше:

«Так, Тимофей мёртв уже больше часа. Интересно, метка в его глазах, если она вообще там была, осталась или исчезла вместе с угасшим сознанием? А может быть она проявляется только у живого носителя, как признак активности этой твари внутри носителя?»

Вопросы вспыхивают и гаснут у меня в голове, оставляя после себя липкий холодок, чего-то мерзкого. Словно ты увидел кусок гниющего мяса. Странно. Обычно, раньше, за мной такого не водилось. А уже трупов я в своей жизни повидал немало.

Я подхожу к телу. Наклоняюсь. Руки чуть покалывает от мороза, их пробивает тремор, и я стараюсь это скрыть.

— Алтай, — говорю я Зорину, не поднимая головы, — дай мне фонарик!

— На, — отвечает он мне, совершенно не удивившись моей просьбе, точно он уже ждал этого.

Я беру фонарик и щёлкаю клавишей выключателя.

— Что ты собираешься делать? — настороженно спрашивает у меня Батя.

— Хочу проверить зрачки у Тимофея, — отвечаю я, пристально вглядываясь в восковое, будто обескровленное лицо бортмеханика. — Хочу убедиться… Хммм… — я тщательно подбираю слова, — в одной своей гипотезе.

Не дожидаясь ответа Бати, я быстро приступаю к делу.

Осторожно приподнимаю веко бортмеханика. Навожу на него свет. Луч выхватывает неподвижный и остекленевший зрачок, который уже начал леденеть на морозе.

У меня изо рта валит пар. Впрочем, как и у остальных.

Пальцы задубели. Не слушаются меня, и напоминают мне деревянные заготовки.

Приближаю луч света вплотную к глазу Тимофея.

Делаю это очень медленно, постепенно меняя расстояние и угол падения светового потока.

Вглядываюсь в зрачок и ищу метку, стараясь ничего не упустить.

Так проходит несколько секунд и, мне уже кажется, что метки нет, как…

Есть!

Вот она!

Я, почему-то, этому радуюсь, будто я обнаружил жемчужину. Ликование учёного-исследователя, который нашел подтверждение своей теории.

Вижу точку.

Крошечную. Идеально круглую метку в центре зрачка Тимофея. Чёрного цвета, будто это — капля нефти, застывшая в глубине его глаза. Она не исчезает при свете. Не смещается. Не изменяет своих размеров. Висит также, как и у Евгена.

«Значит… — я пытаюсь привести свои мысли в порядок. — Бортмеханик тоже был заражён. И то, что сидит у него внутри, никуда не делось. Оно, вот здесь. Совсем рядом. Вопрос лишь в том, эта штука до сих пор активна, или нет? Может ли она заразить человека? Чтобы на него ответить, нужно понять, как происходит инфицирование. Воздушно-капельным путём? Через кровь? Или, как-то иначе? Этого, пока, я не знаю».

Я, медленно, опускаю веко Тимофея, и выпрямляюсь. В кабине висит звенящая тишина. Мне кажется, что даже ветер, и тот затих. Все следят за мной.

— Ну? — Батя вопросительно на меня смотрит. — Нашёл чего?

— Неа, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул. — Ничего. Просто хотел исключить одну версию. Теперь можно отнести его в грузовой отсек.

Зорин смотрит на меня долго и пристально. Кажется, что он, о чём-то догадался. Или подозревает. Но говорить об этом не будет.

— Из-за чего он умер? — внезапно спрашивает меня Батя, точно не веря, что я сказал ему правду.

— Ты действительно, хочешь об этом узнать? — спрашиваю я Батю, понимая, какую игру он затеял.

— Да, — кивает мне командир.

— Ну, смотри, — как бы нехотя отвечаю я, и показываю на разбитую голову Тимофея, отметив про себя, что кровь, как-то уж слишком быстро запеклась и уже не течёт.

Продолжаю:

— Видишь у него на лбу большую гематому с разрывом кожи и глубокой тупой раной, как после удара молотком?

— Вижу, — на скулах Бати играют желваки. И я догадываюсь, что он, в данный момент, пропускает сквозь себя каждую секунду полёта перед авиакатастрофой. Проживает всё заново до самого удара Ил-14 об ледяные торосы.

То, что я задумал, жестоко, но Батя сам не оставил мне выбора. Нужно его привести в чувства, а то он будет заниматься бесконечным самобичеванием, а мне же нужен каждый боец в этой схватке!

— Смерть Тимофея, — я делаю упор на имени бортмеханика, — чтобы персонализировать мертвеца, — наступила из-за тяжёлой черепно-мозговой травмы. Судя по характеру повреждения — это был сильнейший удар головой об панель приборов, из-за вмятой внутрь обшивки самолёта. Одновременно с ударом он сломал себе шею, что привело, практически, к мгновенной смерти, — я выдерживаю паузу, и выдаю следующее, играя уже в свою игру: — Тимофей даже