Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция - Ринат Равильевич Таштабанов

Ребята молчат, явно переваривая услышанное. Гнетущую тишину первым нарушает Кимчи:

— Может быть, что-то произошло при ударе самолета об лёд? Типа, сотрясения мозга?

— Оно, не так проявляется, — быстро отвечаю я, — чтобы были одинаковые симптомы сразу у всех. Такого не бывает! Из всего экипажа только бортинженер погиб мгновенно, а они выжили, но… — я распрямляюсь и пытаюсь подобрать нужное выражение, — как будто, не до конца. Будто их, что-то держит там, с другой стороны...

Я и сам не понимаю, зачем я это сказал ребятам. Захотел нагнать жути? А разве её и так мало? По-моему, больше, чем достаточно!

Но, нам нельзя расслабляться! Лучше перебдеть, чем недобдеть, и поэтому...

Я не успеваю довести свою мысль до конца, как раздается тяжкий хрип, похожий на разрыв трахеи с характерным шипением воздуха:

Хаааа...

Батя, вдруг, судорожно вздрагивает, как при ударе током, и, точно восстаёт из мёртвых.

— Чтоб тебя! — на этот раз не выдерживает Дед.

Остальные, тупо замирают, и только Валёк делает шаг назад, в сторону грузового отсека, чтобы, если что, дёрнуть туда первым.

— Никому не двигаться! — приказываю я, а сам подхожу к Бате.

Взгляд командира, быстро, как по команде извне, фокусируется на мне. И в его глазах я вижу такое, отчего у меня перехватывает дыхание. Проблеск осознания, вернувшегося с того света человека, смешанный с ужасом.

— Глеб!.. — хрипит он. — Глеб! — надрывается Батя, пытаясь привстать с кресла, хотя он ещё очень слаб. И я кладу ладонь ему на лоб, чтобы немного успокоить, отметив про себя, насколько он холодный. — Глеб! — продолжает Батя. — Оно… Оно всё ещё здесь! В воздухе! В стенах! Не дыши глубоко!..

Его голос срывается. Взгляд снова становится пустым, а тело обмякает.

Я замираю. У меня по спине пробегает ледяной озноб. Смотрю на трещины в разбитом остеклении кабины, откуда сюда, внутрь, как бы затекает снег, струясь тонкой струйкой. В этом воздухе, что-то есть. Что-то, чего мы пока не понимаем…

В кабине повисает мёртвая тишина, будто сама стихия застыла в ожидании, чего-то страшного.

И…

В этот момент Батя резко выпрямляется.

Движения у него резкие, механические, как у куклы, которую дёрнули за ниточки.

Его руки вздрагивают. Дрожащие пальцы сгибаются и разгибаются, в каком‑то рваном ритме. Взгляд, ещё секунду назад пустой, вдруг, фокусируется прямо на мне.

Батя смотрит так, будто он видит меня впервые. Или, вообще, видит не совсем меня…

Рядом, так же резко, как после интенсивной реанимации, оживает штурман. Его голова дёргается, как у болванчика.

Илья поднимается с пола и делает глубокий вдох. Слишком глубокий, с надрывом и клокотанием в горле. Вот так:

— Хааа!..

И штурман застывает, наклонив голову набок, словно прислушиваясь, к чему‑то за пределами слышимого.

Радист, также внезапно, как до него Батя и Илья, тоже вздрагивает всем телом. Мгновенно встаёт, вырастая за креслом КВС.

Вскидывает руки, будто отталкивая, что‑то перед собой, и замирает в этой позе, как бы заледенев.

Только его пальцы едва заметно подрагивают, а губы шевелятся, будто он, раз за разом, повторяет давно забытую команду.

Я, видя всё это, невольно, отступаю на шаг, чувствуя, как волосы у меня на голове встают дыбом.

Поведение людей. Их мимика. Движения. Всё это происходит слишком синхронно. Одномоментно. Не как пробуждение человека после шока, а как включение механизма.

Только Евгений продолжает сидеть в кресле, как мёртвый, видимо, из-за глубокой раны на голове, которую экипаж, прежде, чем впасть в это состояние, успел перевязать.

В этот момент, Батя, точно прочитав мои мысли, медленно поднимает руку и указывает пальцем прямо на меня, а затем говорит, хриплым, будто не своим голосом:

— Ты… — он делает паузу, будто тщательно подбирая слова. — Ты не должен был сюда приходить!

В кабине повисает тяжёлая, давящая тишина.

Зорин, Кимчи, Валёк и Дед замирают, не сводя глаз с внезапно ожившего экипажа.

Воздух будто сгущается. Дышать становится труднее. А я ловлю себя на мысли:

«А вернулись ли они на самом деле? Или это, нечто другое, теперь говорит за них?»

А дальше… Происходит новый поворот, который я никак не ожидал.

Батя, медленно, опускает руку. Его взгляд, словно проясняется.

Он моргает несколько раз, будто стряхивая наваждение, и озирается по сторонам, словно впервые осознав, где это он находится.

— Глеб… — вымученно произносит он, уже своим, пусть и очень усталым голосом. — Я... будто… Будто спал с открытыми глазами.

Штурман и радист тоже, одновременно, приходят в себя, словно выныривая из глубин некого забытья. Точнее, становятся прежними, — теми людьми, которых я знал.

Штурман трясёт головой и растирает лицо ладонями. Радист судорожно вздыхает и хватается за грудь, точно ему не хватает кислорода.

— Голова, кружится, — шепчет Илья, — и болит, будто меня ударило током и тут же отпустило.

­— Что с нами было? — резко спрашивает меня Павел.

Я перевожу дух. Напряжение понемногу отпускает, но тревога никуда не исчезает. Я просто забиваю её вглубь своего нутра, чтобы выполнить работу, а не разводить разговоры на полчаса.

У нас, каждая минута на счету. Температура, судя по ощущениям, продолжает падать. Метель не утихает, и нам ещё предстоит обратный путь на станцию, где могло произойти всё, что угодно.

— Всё в порядке, — говорю я, хотя уверенности в этом у меня нет. — Главное, что вы в сознании. Вы просто были в шоке из-за сильного удара самолёта об лёд, — вру я, чтобы избежать расспросов и не потерять драгоценное время. — Нам нужно действовать быстро. Второй пилот ранен! Мне потребуется ваша помощь!

Тоже хитрый ход с моей стороны. Так я переключил внимание экипажа на приоритетную задачу и отвлёк их от размышлений о том, что с ними произошло.

Я, мысленно, до лучших времён, отметаю все странные моменты. Разберусь с ними позже. Сейчас же, для нас, важнее другое, а страх — плохой советчик, когда на кону стоит человеческая жизнь.

Подхожу к раненому пилоту и прикладываю пальцы к его сонной артерии.

— Пульс есть, — говорю громко, чтобы слышали все, включились в работу и вышли из ступора от того, что они здесь увидели с минуту назад. — Слабый, но ритмичный! Кимчи, подсвети мне! — ответа нет. — Кимчи?!

Я оборачиваюсь и вижу, что корейца нет в кабине. Я уже хочу выругаться, как, сквозь сгрудившихся в