Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция - Ринат Равильевич Таштабанов

Чувствуя, как все на меня смотрят, навожу на зрачки Евгена луч фонарика. Приглядываюсь к ним. Протираю не вовремя запотевшие очки. Фокусирую взгляд, стараясь даже не дышать, и…

«Чёрт! — ругаюсь я про себя. — Не показалось!».

То, что я увидел, реально, очень необычно. Если не сказать запредельно в своей чужеродности.

Смотрите сами. В центре каждого зрачка человека, в самой глубине глаза, мерцает крошечная тёмная точка, размером намного меньше булавочный головки.

Да, чёрное в чёрном и, тем не менее, эту точку, если к ней, как следует присмотреться и навести на зрачки прямой и яркий луч света, можно рассмотреть.

Видимо, из-за её отражающей способности. Или же, наоборот, из-за поглощающей, словно точка может впитывать в себя свет.

Хрен сейчас разберешь!

Микроскопическая впадина. Идеально круглая и, будто залитая антрацитом.

Она не исчезает при смене угла освещения. Не смещается при движении зрачка, а висит в нём, как посторонний объект, встроенный в саму структуру глаза.

Я задерживаю дыхание. Приближаю фонарик чуть ближе к зрачкам, и проверяю их ещё раз.

«Млять!»

То же самое. Точки остаются на месте, а зрачки человека реагируют с небольшой задержкой, словно, что-то мешает их естественному рефлексу.

«Так… — проносится у меня в голове. — Значит, если предположить самое худшее, то и у Евгена в мозгу, как и у Бати, Павла и Ильи, что-то есть. Типа, вируса безумия в начальной фазе? Если судить по тому, что сделал с собой тот полярник, который сжег себя заживо, убивший перед этим своего напарника? И это нечто, этой точкой, оставило метку, так сказать, промаркировало человека, по принципу: «свой-чужой». Но, из-за травмы головы пилота, оно, до сих пор, себя у него не проявило так же явно, как у КВС, штурмана и радиста. И эта штуковина сейчас спит. Ждёт своего часа, чтобы…»

На этом моменте я почувствовал, как волосы зашевелились у меня на голове.

«Чтобы очнуться вместе с Евгеном! Оно действует, как хищник в засаде! Словно лев поджидает зебру, идущую на водопой! А если это так, то у меня и у других полярников тоже могут быть такие же метки! Точки. И, если их нет, то это означает только одно — инфицирование ещё не произошло, хотя мы и дышали одним воздухом! И сейчас им дышим. Или это... — я задумываюсь, — не находится в воздухе? Тогда, где? Вопрос на тысячу! И проверить, кто из нас заражён, а кто нет — невозможно! Не буду же я светить фонариком всем подряд? Как я это объясню своим друзьям?

Типа, я им скажу, что я думаю, мы все заражены, чем-то, что сейчас находится у нас в мозгу, меняет наше поведение и превращает в безумцев. Вот вы бы поверили в это, а? Я бы, без веских доказательств, нет! Тем более, я, пока, вообще не представляю, с чем я столкнулся. А хуже всего сейчас для нас это — поддаться всеобщей паранойе. Здесь, в замкнутом пространстве самолёта, а затем, станции, когда все мы будем подозревать друг друга, и перестанем доверять тому, с кем ты ещё вчера хлебал щи из общего котла. Это распространится, как яд. Отравит нас. И нам уже будет не до выживания, когда все мы должны работать в команде, как единый организм. Выхода нет. Говорить нельзя! И это, теперь, — моя собственная точка невозврата!»

Я чувствую, что я ухватился за конец нити, которая может вывести меня из этого лабиринта загадок. Остаётся только распутать клубок и выйти на исходную точку — в место, откуда всё и началось. На «Восточную»!

Отпускаю веко пилота, и отвожу от него взгляд, стараясь никак не выдать пробивающий меня озноб.

Сейчас, я должен вести себя, как ни в чём не бывало. В конце концов, всё это — лишь моё предположение. Гипотеза. Нужно собрать больше информации. Что это такое? Откуда оно пришло? Это — вирус, или, нечто иное? Как оно действует? На что влияет? Есть ли инкубационный период? Как, и с какой скоростью оно распространяется? Смертельно или нет? А главное, — какая во всём этом роль умников с Большой земли? И, черт возьми, чем они тут вообще занимались на станции, в этом «лунном» модуле?

Поэтому я говорю ровным и, нарочито спокойным голосом:

— Реакция на свет есть. Замедленная, что ожидаемо при такой травме. Но, ничего критичного нет. Сейчас я заменю у него повязку, проверю его состояние, и мы будем готовиться к возвращению на «Восточную».

— Алтай, — кидаю я Зорину, отдав ему фонарик, — Кимчи! Вы мне помогаете! Остальные, — я смотрю на мёртвого бортмеханика, — осторожно перетащите Тимофея в грузовой отсек и положите его на полку так, чтобы он с неё не скатился. Если нужно, привяжите тело ремнями!

— Ты хочешь оставить его здесь?! — жестко спрашивает меня Батя. — Как ненужную вещь?!

— Да! — рублю я, зная, что нужно пресечь этот «бунт» в самом зародыше. — Нам о живых нужно думать! Ты сам понимаешь, нам не дотащить до станции двоих!

— Я сам его потащу! – упирается Батя.

Ситуация накаляется. Никто не решается вмешаться в мой с Батей конфликт. Даже Зорин молчит. Просто наблюдает, что будет дальше, и как я все это разрулю.

Я понимаю, что в Бате взыграло чувство вины, и он не прислушается к голосу холодного разума. Тем самым, он хочет искупить, как он думает, свой грех, перед погибшим из-за него бортмехаником.

— Батя, — начинаю я, заметив, как вздрагивает командир, который смотрит на меня волком, — я сейчас говорю тебе, не как твой друг, а, как врач! Тимофея уже не вернуть. Буря усилилась. За бортом минус семьдесят и температура продолжает падать.

Скоро самолёт превратится в морозильник. Нам нужно отмахать полтора километра обратно на «Восточную, на которой непонятно, что вообще произошло. Скорее всего, там нет света и тепла. И.… — я замолкаю, а потом снова продолжаю: — и никого не осталось в живых! Помощи нам ждать неоткуда и рассчитывать мы можем только на себя! Нам нужно сэкономить силы, чтобы выжить самим! Как запустим станцию, вернемся за ним, и я понесу Тимофея вместе с тобой!

Я тяжело дышу. Столько говорить на морозе и, при недостатке кислорода, очень тяжело. Приходится выдирать из себя каждое слово, которое, как бы примерзает к твоей глотке.

Батя тоже