Красная Антарктида 1984-го. Часть 1. Изоляция - Ринат Равильевич Таштабанов

Кореец держит в руке небольшой фонарик.

— Держи, Док! — он протягивает его мне. — Знал, что пригодится!

— Ты что, — я усмехаюсь, — сбегал за ним на взлётную полосу?

Полярники, вместе с экипажем, тихо ржут, и это разряжает напряжённую обстановку в кабине Ил-14.

— Ага, слетал, как Мук-скороход! — парирует Кимчи. — Места надо знать! Он тут, среди оборудования, в ящике валялся. Хорошо, что вспомнил про него!

— С тобой, только в походы ходить!

Я беру фонарик, щёлкаю кнопкой, направляю луч на лицо пилота, и аккуратно приподнимаю сначала одно, а затем и другое веко, чтобы проверить, как будут реагировать на свет его зрачки.

Стараюсь скрыть волнение, чтобы не нервировать ребят. Нам только паники сейчас не хватало!

Ведь, если сейчас зрачки у второго пилота будут вести себя также, как ещё недавно у Бати, штурмана и радиста, то это означает только одно — нечто, захватившее их сознание — разумно. И оно адаптируется к ситуации — намеренно отпустив из-под своего контроля трёх человек, чтобы оставить себе четвёртого. Вот только, и это — вопрос на засыпку, для чего?..

Глава 10. Точка невозврата

Почему эта тварь так себя повела? Не знаю! Подумаю об этом потом!

А ещё, вы, наверное, это уже заметили, у всех у нас, весьма странная реакция на всё происходящее здесь и сейчас. Будь я психиатром, я бы сказал — нетипичное поведение для людей.

Излишняя веселость. Расслабленность. Даже бесшабашность. Будто мы, рискуя своей жизнью, находимся не в точке абсолютного холода, без возможности отсюда выбраться, а в грёбанном турпоходе! Хотя, вот, в кабине, прямо у наших ног, лежит тело бортмеханика! Нашего товарища, который был жив ещё час назад! А мы позволяем себе шутить, и даже не обращаем внимание на мертвеца, будто это происходит с нами каждый день.

Словно мозг включил некий защитный механизм, чтобы мы, раньше времени, не сошли с ума, да?

Я закидываю эту мысль в самый дальний закоулок своей памяти, чтобы извлечь её из него потом, когда для этого будет подходящее время.

А сейчас, возвращаемся к осмотру пилота.

Я приоткрыл веки Евгена очень медленно. Будто опасаясь, что из его глаз, прямо на меня, может выпрыгнуть…

Что может выпрыгнуть?

Что?.. Что?.. Хрен в пальто!

Я уже настолько проникся этим местом, что ожидаю от Антарктиды всё, что угодно. Даже абсолютно нереального. Тем более, после всего того, что с нами произошло, нужно быть готовым к самому худшему. Даже к такому, о чём ты даже не можешь подумать.

Поэтому, я заглянул в глаза второго пилота с максимальной осторожностью. Как если бы в них находилась ядовитая змея.

И…

Ничего!

Точнее, я не увидел в них ничего необычного, чтобы могло меня насторожить.

— Зрачки расширены, примерно на пять шесть-миллиметров, — громко озвучиваю я свои наблюдения, больше для себя, чем для полярников. — Реакция на свет есть, но, замедленная, — я, то приближаю, то удаляю фонарик, попеременно от правого и левого глаза Евгена, и продолжаю комментировать свои действия и наблюдения: — Так... Вот... Произвожу осмотр дальше, — я заглядываю в глаза человека. — Сначала его зрачки едва заметно сужаются, а потом, медленно возвращаются к исходному размеру. Это может указывать на черепно-мозговую травму средней степени тяжести, — заканчиваю я.

— Он придёт в себя? — спрашивает у меня Батя. — И, нехотя, добавляет: — Как и мы с ребятами?

«Что он имел ввиду? — думаю я. — Он, что-то помнит о том — изменённом состоянии, в котором он находился до того, как стал самим собой? Или же мне реально удалось убедить и полярников, и экипаж в том, что их поведение было вызвано шоком после удара об поверхность, а? Кто знает? И снова ни одного ответа на кучу вопросов! Буду исходить из того, что Батя реально, просто спросил, без всякой задней мысли».

— Должен, — отвечаю я, — вот только, когда это случится, я точно сказать не смогу. Слишком много неизвестных. Будем надеяться, что у него не произошло кровоизлияние в мозг, и не образовалась внутричерепная гематома, которая будет всё время давить на его лобные доли. Иначе, без оперативного вмешательства, это будет невозможно купировать.

— Ты говоришь о трепанации черепа? — продолжает Батя, и в его голосе я слышу плохо скрываемое волнение.

— Да, — киваю я, — чтобы откачать кровь и убрать излишнее давление на мозг. Но такое можно провернуть только в условиях стационара, а не на вусмерть вымороженной станции. Тем более, — я выдерживаю паузу, чтобы акцентировать на этом внимание полярников и пилотов, — я — не нейрохирург!

— А прогноз по нему можешь дать? — вворачивает Зорин.

И, по его интонации, я догадываюсь, что он проигрывает в уме все возможные варианты развития событий. Включая и такой, что, если, это будет мешать выполнению его задания, он, без колебаний, оставит Евгена здесь.

— Прогноз, — в моём голосе звенит сталь, — благоприятный! Ему только нужен покой и отдых, и тепло, и, как можно быстрее!

— Мы что, потащим его на себе на станцию? — с трудом выдавливает из себя Валёк.

— Угу, — я киваю, — другого выхода у нас просто нет. — А теперь…

В этот момент, меня, будто кто-то пихает под руку, и я смотрю на Евгена ещё раз. Словно некто мне сказал:

«Ты, что-то упустил!»

— Что... теперь?.. — удивленно спрашивает меня Батя. —Глеб?..

Слова повисают в воздухе, и я понимаю, что пауза затянулась.

Мне нужно, что-то срочно ему ответить!

— Сейчас! — быстро говорю я. — Минуточку!

Я решаю осмотреть глаза второго пилота ещё раз. Благодаря, (реальному или нет), голосу в голове, вспомнив о том, что в них, моё внимание привлекла одна очень странная деталь, которой я, списав это на своё утомление, сразу не придал значение, подумав, что это мог быть просто оптический обман.

Снова, демонстративно, свечу фонариком в глаза Евгена.

— С ним, что-то не так? — с нажимом в голосе произносит Зорин.

Он явно уловил подвох! А у него, прям звериный нюх на такие вещи!

— Да… нет, — отмахиваюсь я, — но лучше ещё раз убедиться, чтобы решить уже наверняка!

Не дожидаясь ответа, приступаю к новой проверке зрачков пилота, надеясь на то, что ранее,