Ворона цвета сажи - Карина Вран

Но тут ведь мало одного моста. И десяти не хватит! Здесь нужно нечто несравнимо большее. И чтобы сближение шло не из-под палки.

— Мэйли, скоро твой выход, — выдернула меня из вороха сумбурных мыслей мамочка. — Идем?

Да, я нервничала. И поэтому старалась думать обо всем и ни о чем. Что угодно «нагнать» в голову, лишь бы не задумываться о масштабе сцены и зрительского зала.

Стоит на секунду отпустить контроль, обратно волю и уверенность не соберешь…

Толпа молниеносно считает, прочувствует робость исполнителя. Настрой «раскачанного» дуэтом Терминаторов зала тут же «сдуется».

Тогда весь раж и энергетика двенадцатитысячной аудитории обратятся против меня.

Колизей не прощает слабости.

Вдох-выдох-шаг — вперед.

Три песни. Да, таки три: организаторы, которых «прогнул» сразу в нескольких направлениях Кевин Лю, затребовали совместной песни, только — обязательно известной местной публике. Что-то из старых хитов Кевина, чтобы каждый голос в зале легко мог подхватить напев.

На подготовку дали целую неделю… Ага: Жуй снимался в боевике в Хэндяне, эта ворона училась, готовилась сдавать итоговые тесты за первый год обучения.

Мы распределяли партии и как бы репетировали по видеосвязи. Те двое отменно чувствуют друг друга, да и песня под мужские голоса «заходит». Ой, не думать про предстоящие три минуты позора.

Исполнить то, в чем уверена!

Я будто бы шагнула в океан: живой, бушующий, исполненный энергии.

Моргнула. Открыла глаза — в темноте, испещренной полосами лилового света. Лайтстики у фанатов Кевина такие…

Это и к лучшему. Цветы жакаранды — мой фон для песни — тоже лиловые.

Я подняла микрофон. Шум толпы стихал, как молкнущее эхо.

Музыка!

Фортепиано, виолончель и скрипки. Музыка кружит, уносит с первых тактов. Как вьюга — из лиловых лепестков.

Я запела на путунхуа: нежно и вкрадчиво, как если бы рассказывала сказку на ночь. Всё ещё затемненный зал, лиловые «звезды» — самое время для сказки!

А главная составляющая — вовсе не вихрь из искусственных лепестков. Душа, вложенная в каждый звук, в каждую ноту…

Свет постепенно усиливается, ширится от моей одинокой и хрупкой фигурки. Кажется, что он исходит от меня. Я — распространяю свет.

Прозрачный, как голос горных ручьев, хрустальный перезвон колокольчиков вплетается в мелодию.

— Прекрасное далеко,

Не будь ко мне жестоко.

Пропела я на русском.

Этого не было в плане. Где-то сейчас хватается за сердце и пьет местный аналог валерьянки кто-то из организаторов концерта… Пусть. Очухаются.

А подарить людям частичку своей настоящей — русской! — души не так часто выпадает мне шанс.

— Жестоко не будь.

Тоска уходящего детства — второго, и оттого даже больше ценимого — и беззащитность перед неизвестностью грядущего.

— От чистого истока

В прекрасное далеко…

И надежда, хрупкая, и вместе с тем — безграничная. Там, за горизонтом, всех нас ждет что-то светлое.

…Не пепел ядерных взрывов, как в видении-предсказании от Мироздания или снах Кейси Ди из «Небесной сети»…

Там, где послезнание сталкивается с верой в лучшее, рождается мечта.

— Я начинаю путь.

Зал зашумел: со сцены казалось, что это дышит гигантское существо, причем я это дыхание ощущаю изнутри его организма.

Не прочувствовали? Зря рискнула? Провалилась?

Пой! Переживать будешь после выступления…

Дальше я пела на понятном (не всем, но большинству) путунхуа. К кульминации свет залил весь многотысячный зал. Разом вспыхнули все прожекторы Колизея, освещая зал золотыми и лиловыми лучами.

Конструкция потолка — та самая перевернутая пирамида — отразила свет обратно вниз. Я стояла в центре, словно в сияющем аметисте в оправе из золотых лучей.

Не пела — летела душою и звуком. Такие уж у меня крылья…

— В прекрасное далеко

Я начинаю путь.

Отзвучали последние ноты.

Допели — высоко и щемяще — виолончель и скрипки, стихли звуки фортепиано. Дольше всех не умолкали колокольчики. Их хрустальный перезвон разносил отзвуки мелодии моей души по бетонной громадине концертного зала.

Им в такт пульсировало мое сердце.

Тишина.

В этой невозможной тиши раздался всхлип. Не вороний — кто-то из зала, из первых рядов, разрыдался в голос.

А затем разразились овации.

Кажется, мой голос смог донести до них — свет надежды.

— Всем спасибо! — выкрикнула в микрофон на кантонском, повторила на мандарине, и голос все-таки дрогнул. — Всем добра.

Прижала руки с микрофоном к груди. Услышали ли зрители биение моего сердца? Оно ведь заходилось, как сумасшедшее.

Кто-то что-то кричал по-кантонски. Возгласы накладывались друг на друга, смешивались в неразборчивую «кашу» голосов. Вроде бы, кто-то проорал на мандарине, что любит меня.

— Мэй-Мэй! — всё ж таки договорились, что скандировать дружно, зрители. — Повтор! Повтор! Повтор!

— Я маленькая девочка, и у меня нет такой выносливости, как у старших коллег, — с улыбкой ответила в микрофон. — Спасибо всем вам! Обещаю выйти к вам позже!

…А ещё организаторы, как выйдут из полуобморока из-за моего русского выкрутаса, выскажут этой вороне за сбитый график.

Я тут так-то не одна. И вообще — приглашенная гостья.

— Ещё! — не сдавался зал — Повтор!

Порывисто кивнула.

Душа у людей развернулась! Обратно не сворачивается, не лезет в привычное, отведенное для нее пространство.

Подняла руку, призывая к тишине. Волшебство: все разом смолкли.

Без оркестра, а капелла запела, наполняя огромную чашу-пирамиду словами припева. На великом могучем.

Если строить мосты, то не ограничиваясь материком и Гонконгом. А сразу прокладывать тропинку к родным мне-прошлой березкам и осинкам. Драгоценными воспоминаниями я переплела нить мелодии. Любовью к моим-новым родителям украсила звуки.

Детство: топленое молоко, земляники целая горсть, рукавички, связанные бабушкой, солнечные зайчики и огромный-преогромный мир, который только и ждет — твоих шагов.

Слова прозвучали насыщенней, ярче. Пусть их никто и не понял — на слух, зато уловили — от сердца к сердцу — идущее от меня тепло.

— Спасибо! — поклонилась я. — Я к вам вернусь!

Пообещала, чтобы отпустили.

Затем, уже в сужающемся коридоре вне сцены, эта ворона упала в объятия Мэйхуа. Ноги не держали, они стали ватными, казалось, по самую шею.

— Я так тобой горжусь, моя девочка! — пылко зашептала моя хорошая. — А-Ли, почему ты плачешь? Ты ведь прекрасно справилась.

— Это от счастья, — всхлипнула я. — Люблю тебя, мама. И папу! Давай ему позвоним? Прямо сейчас?

Бате я экстренно признавалась посредством мобильной связи в высоких дочерних чувствах под недоумевающими взглядами стаффа. Подоспели: проверить оборудование, поправить макияж (было бы что поправлять, я его весь вытерла о мамину блузку). А тут такой эмоциональный фонтан.

И к нему не пробиться. Стража из верной Чу, суровой Шу, да ещё и мать моя чуткая — последней линией обороны.

— Вам нужно подождать.

Нет, я не хочу становиться певицей. Слишком много эмоций на одну маленькую меня!

Но на сегодня концерт не закончен. Второй выход — «Споем» с видеорядом из «Небесной сети».

Совершенно другие