Системный тактик 2 - Максим Игоревич Крынов

эффектных приёмов, а три связанных элемента. Первым оставался вчерашний нисходящий диагональный удар с проходящим шагом; его предстояло выполнить без Метки, чтобы проверить, сохранился ли рисунок после сна. Если тело помнило движение, расходовать Фокус на повторное обучение не требовалось. Если нет, первая ошибка сразу станет целью нового цикла.

Вторым элементом было возвращение в среднюю защитную позицию. Вчера я научился проводить клинок по правильной диагонали и не падать следом за ним, но после соприкосновения оружие оставалось низко и сбоку, а центральная линия — открытой. Теперь удар должен был заканчиваться не остановкой, а восстановлением готовности. После проходящего шага требовалось распределить вес между обеими ногами, вернуть таз над опорой, позволить рукояти поднять клинок по короткой дуге и вывести остриё к центру противника. Локти оставались опущенными, кисти — перед корпусом, а клинок закрывал путь к груди и одновременно готовил следующую атаку. Не отступление назад и не новый приём, а завершение предыдущего движения в положении, из которого можно продолжать бой.

Третьим Хорн выбрал зеркальный нисходящий удар с другой стороны. Принцип не менялся: толчок стопы, поворот таза, единое движение плеч и шаг с уходом с линии. Менялись сторона замаха и ведущая нога. Если Метка действительно помогала телу усваивать не внешнюю картинку, а структуру передачи усилия, зеркальный вариант потребует меньше Фокуса, чем первый. Если же навык просто записывал одну последовательность мышечных команд, обучение придётся начинать почти заново.

— Если после этого сохранятся силы и хотя бы четыре свободные единицы Фокуса, попробуем прямой укол из средней позиции, — добавил Хорн. — Дополнительная задача, не обязательная. Я всё ещё не согласен с твоим желанием ежедневно добираться до головной боли, но вчера ты доказал, что одна Метка может заменить десятки бесполезных повторений. Запрещать расходовать ресурс после этого было бы глупо. Будем тратить его так, чтобы в конце занятия ты мог честно сказать, что ни одна единица не ушла впустую.

Он подошёл к стойке, выбрал облегчённый ясеневый клинок. Протянул оружие мне.

— Начнём сегодняшнее занятие с проверки. Один вчерашний удар без Метки, без цели и без попытки добавить силу. Покажи, осталось ли что-то после сна.

Я принял клинок, встал на отмеченное место и несколько раз спокойно вдохнул. Оружие оттягивало руки достаточно, чтобы любое неверное движение сразу стало заметным.

Левая нога заняла переднюю позицию, клинок поднялся справа над плечом. Я перенёс вес, начал проходящий шаг и повёл оружие по знакомой диагонали.

Удар получился узнаваемым, но неправильным. Правое плечо поднялось раньше времени, пытаясь заменить собой запоздавший поворот корпуса, а задняя нога коснулась пола на долю мгновения позже клинка. Вчера шаг, таз, плечи и оружие составляли одно движение; сегодня память сохранила порядок, но тело снова разложило его на отдельные команды и выполнило с небольшими промежутками.

Первым желанием было повторить удар немедленно и доказать, что неудача случайна. Однако я тут же погасил раздражение: если цель занятия состояла в поиске ошибок, нечего было сердиться на первую же найденную.

Хорн немедленно поднял ладонь, не позволяя повторить попытку.

— Остановись и опусти клинок. Теперь у нас есть две конкретные ошибки, а значит, программа уже работает.

Я опустил ясеневый меч и выдохнул. Что ж, давай работать над ошибками, Корбин…

Интерлюдия

Письмо прочитано уже дважды. В первый раз за столом, и второй уже здесь, в ванне.

Печать настоящая. Почерк Корбина она тоже узнает: тот же наклон букв, тот же сильный нажим в начале строки. Несколько выражений похожи на те, которые он использовал раньше.

Корбин всегда старался писать умно. Он выбирал сложные слова, тщательно строил предложения и избегал всего, что казалось ему слишком простым. Но раньше он делал это, чтобы произвести впечатление. За красивыми фразами обычно скрывалось желание показать свое образование, напомнить о положении.

Здесь все иначе.

Автор письма тоже подбирает слова, но не ради красоты. Ему важно точно передать мысль. Он отвечает не только на отдельные фразы Марики, но и на то, что она хотела ими сказать. Он не соглашается с ней из вежливости, но и не спорит ради самого спора.

Особенно странно звучит его вопрос. Раньше Корбин спрашивал о чем-нибудь только затем, чтобы после ответа снова заговорить о себе. Сейчас же кажется, что ему действительно интересно мнение Марики. Не потому, что так положено вести переписку с невестой. Он хочет понять ее ответ и, возможно, изменить свое мнение.

Другой человек мог бы ничего не заметить. Все объясняется просто: Корбин перенес тяжелую болезнь, задумался о будущем и стал серьезнее. Но Марика слишком хорошо помнит его прежние письма. Люди могут изменить взгляды и манеры, но труднее за несколько дней изменить сам способ мышления.

Она закрывает глаза и пытается представить человека, который мог написать письмо.

Образ знакомого Корбина, худого мальчика в дорогой одежде, который изо всех сил старается держаться уверенно… нет, этот образ не подходит к письму.

Вместо него Марика представляет кого-то старше. Лица она не видит. Не может даже понять, сколько ему лет. Однако этот человек привык обдумывать свои поступки и отвечать за решения. Он не говорит первое, что приходит в голову. Он рассматривает каждую мысль со всех сторон, словно уже не раз расплачивался за поспешные слова. Каждую фразу он прикладывает к другой, как кусочек мозаики. Думает текучими фразами, за каждым смыслом видит (и ставит) второй и третий.

И еще этот человек одинок, — вдруг появляется мысль. — Он не просит жалости и не пытается вызвать сочувствие, он не намекает на это ни словом, но в его письме чувствуется, как сильно он обрадовался настоящему разговору. Марика ответила ему не из пустой вежливости, а по существу, и он сразу ухватился за эту возможность. Поэтому так внимательно разбирал ее слова и так осторожно продолжил разговор. Он словно боится потерять единственного человека, с которым может говорить открыто.

Марика пытается представить, что так мог писать Корбин, но не выходит.

Она открывает глаза.

Перед ней лежит письмо Корбина. Оно написано его рукой, запечатано его печатью и содержит вещи, которые мог знать только он или кто-то из его семьи. И все же Марика не может избавиться от мысли, что за этими строками стоит другой человек.

Не писец и не советник. Советник составил бы правильное, красивое и совершенно безличное письмо. Здесь же видны собственные мысли автора. Он слишком серьезно относится к словам Марики, слишком внимательно слушает и слишком хорошо понимает, как редко двое людей могут говорить на равных.