Системный тактик 2 - Максим Игоревич Крынов

объясняете, и под Меткой могу повторить движение правильно. Фокус ещё есть, и я хочу заниматься дальше, но после десятка повторов руки начинают дрожать, плечо болит, а ноги перестают слушаться. На этом занятие заканчивается, потому что я не способен выдержать даже то, с чего любой нормальный ученик моего возраста только начал бы разминаться.

Наставник не перебил и не попытался сразу превратить моё раздражение в поучительную беседу, поэтому я не остановился на этом признании. Я сказал, что мне стыдно за зависимость от чужой помощи и чужой осторожности. Каждый рядом со мной помнил и напоминал о моём состоянии: Варрен проверял пульс и каналы, родители решали, можно ли выйти из дома, Хорн определял число повторов… Даже помощь становилась напоминанием о том, что без неё я не справлюсь, а появившаяся Метка только ухудшала разницу между возможностями головы и пределами тела.

— Я устал постоянно быть самым слабым человеком в комнате, — закончил я. — Раньше можно было считать, что я просто ни на что не способен. Теперь я вижу, как быстро могу учиться, и от этого только хуже. Между мной и результатом стоит не отсутствие способностей, а тело доходяги и слабака, и именно оно решает, сколько мне позволено сделать.

Хорн дождался, пока я окончательно замолчу, закрыл блокнот и сел на край скамьи. Не вплотную ко мне, но достаточно близко, чтобы разговор перестал напоминать отчёт наставнику.

— Закончил?

— Пока да.

— Хорошо, тогда послушай. Ты действительно слабее остальных учеников своей группы, причём намного. Рейн выдержал бы сегодняшнюю нагрузку и спросил, когда начнётся само занятие. Однако Рейн потратил несколько лет, чтобы научиться тому, что ты начал осваивать вчера. Он сделал сотни правильных, неправильных и посредственных повторов одного и того же упражнения, а ты за два занятия разобрал удар, исправил его после сна, освоил возврат в защиту и освоил зеркальный прием. Физически ты отстаёшь, но по скорости обучения ты великолепен. Я такой скорости не видел ни у одного ученика.

— Немного толку от невиданной скорости, если я не могу закончить связку, — пробурчал я по инерции, хотя по тону Хорна было понятно, что он не утешает меня из жалости, а действительно говорит то, во что верит.

— Сегодня не можешь, — кивнул наставник, уточняя факт без всякой драмы. — Твоя ошибка в том, что ты считаешь тренировку хорошей, только если после неё больше не способен продолжать. Однако развитие не заканчивается в момент, когда ты опускаешь клинок: тело крепнет и запоминает движения и во время отдыха. Моя задача не каждый день доводить тебя до предела, а сделать так, чтобы через неделю ты был сильнее, чем сейчас, а через месяц — сильнее, чем через неделю. И мы справимся, малец. В этот раз справимся.

Я нехотя дёрнул плечом и кивнул, потому что спорить с правдой при дрожащих руках было особенно глупо.

— Думаешь, мне приятно забирать клинок у ученика, который впервые за несколько лет по-настоящему рвётся заниматься? — продолжил он. — Я долго ждал от тебя этого желания. Теперь оно появилось, и мне приходится следить, чтобы ты не покалечил себя от усердия. Поверь, меня это тоже раздражает, просто я старше и не показываю окружающим каждую эмоцию. Ты не выбирал свои каналы, мышцы и то, как тебя тренировали в детстве, зато сегодня ты решил прийти заранее. Вот за это решение я тебя хвалю, а не за способность, которую ты получил без своей заслуги.

Хорн повернулся ко мне.

— Ты сердишься только потому, что слаб, или потому, что успел представить, насколько быстро мог бы развиваться, если бы тело тебе не мешало?

— Второе, разумеется. Когда я не видел разницы, было проще считать, что я просто ни на что не способен. Теперь я знаю, что могу учиться очень быстро, но не могу использовать эту возможность столько, сколько хочу.

После собственного ответа я уже не мог раздражаться на себя, как прежде. Хорн не пытался убедить меня, что всё уже хорошо, но он впервые показал мне сравнение, в котором я не проигрывал по всем статьям. В раздражающем положении обнаружился вполне неприличный выигрыш: физически я оставался слабым, зато обучался с такой скоростью, что слово «читер» показалось довольно точным описанием.

Пожалуй, мне стоило перестать завышать ожидания к собственному жульничеству.

— Вы правы. Прошу прощения, — сказал я.

— Извиняться не нужно, я понимаю тебя. Кстати, вчера поднял старые записи о способах ускоренного обучения. Не общие книги для учеников, а то, что осталось у меня от работы с исследователями. Так вот, такой скорости, какую даёт тебе Метка, люди иногда достигают лишь с помощью ритуалов закрепления. Хороший ритуал позволяет запомнить движение так, словно человек отрабатывал его несколько месяцев. Ради этого покупают редкие материалы, нанимают ритуалистов и платят суммы, на которые можно несколько месяцев содержать небольшой отряд. Некоторые способы обходятся ещё дороже, потому что требуют не только золота.

Он заговорил о крови, чужой памяти и отпечатках навыков: без лишних подробностей, но их хватало. В одних ритуалах жертвовали животными, в других использовали разум людей, а наихудшие способы переносили приём от одного человека к другому так, что первый утрачивал способность его выполнять, если вообще сохранял здравый рассудок. Даже при удачном исходе можно было получить чужое движение, которое не подходило новому телу, закрепить чужую ошибку, повредить память или каналы.

— А я могу выбирать приём и сразу проверять, подходит ли он моему телу, — произнёс я, наконец поняв, куда ведёт наставник.

— И повторять это каждый день, платя Фокусом, который восстанавливается после сна, а не золотом, кровью или чужим разумом, — подтвердил Хорн. — Вчера тебе понадобилось несколько повторов, чтобы освоить удар. Сегодня ты «отзеркалил» его. Большинству учеников понадобились бы недели, чтобы научиться выполнять упражнение правильно.

Но я вспомнил газетные статьи и биографии, которые прежний Корбин читал с раздражающей смесью зависти и восхищения. В них рассказывали о боевых одарённых, способных повторить новый приём после трёх-четырёх показов, и мастерах, которые создавали собственные школы до тридцати лет. Значит, сама скорость не была невозможной.

— Но ведь такие гении есть, — сказал я. — О них пишут в газетах и книгах. Некоторым хватает трёх или четырёх повторов…

Хорн хмыкнул, словно ждал этого возражения.

— И сколько таких во всём королевстве? Сорок? Пятьдесят? Они рождаются с подходящими классами, телом и восприятием, а потом всю жизнь занимаются одним