Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

И все эти лица независимо от цвета кожи светились неколебимой правотой.

Когда мы вошли, по рядам прокатился шумок начавшегося вставания, но Сааринен суровым жестом пригасил этот порыв.

– Здесь собрались лучшие представители всех народов, решившие раз и навсегда покончить с войнами. – Сааринен говорил очень тихо, сквозь зубы, а Глеб своим профундо оглашал это ин инглиш на весь зал.

– Нам наконец удалось создать вирус, который уничтожит ген беспричинной агрессии. Мы долго терпели неудачи, получался то птичий грипп, то ковид, но теперь наши усилия увенчались успехом! Мы не воюем с людьми, мы воюем с генами. Но лес рубят, щепки летят. И все-таки число погибших без вины во время всей нашей операции будет многократно меньше, чем число жертв нескончаемой мировой войны от Каина до наших дней. Вот этот спасительный вирус!

Сааринен показал пробирку с белым порошком.

– Сейчас вы его вдохнете… Мы все его вдохнем!.. И понесем его в наши страны и континенты. И наконец-то очистим землю от потомства злобных павианов!

Сааринен не глядя протянул руку назад, и Веса вложил ему в пальцы серебряную вазу в форме грубо спиленного сверху человеческого черепа. Сааринен осторожно извлек едва слышно чмокнувшую пробочку и бережно пересыпал порошок в вазу.

– Я зову на помощь бурю! – громовым голосом вскричал он, и сзади нас, как самолет, загудел мощный вентилятор.

Сааринен, держа руку на отлете, поднес к нему вазу с порошком, и порошок расходящимся тающим облаком двинулся в зал.

– Дышите, дышите глубже! – гремел пророк, сам делая между выкриками упоительные вдохи.

Зал зашумел, как дубрава. Лучшие представители всех народов дышали все чаще и все звонче, словно сотни насосов, все ускоряясь, накачивали сотни волейбольных мячей, а потом от первых рядов к последним двинулись подергивания, постанывания, быстро перешедшие в пронзительные вопли и судороги, и сам Сааринен первым, исходя пеной, в корчах рухнул на пол.

Звериный вой, грохот опрокидываемых стульев и столов, исходящие пеной оскаленные пасти – уже через несколько мгновений все корчились и визжали на полу, и видно было только, как дергаются ножки опрокинутых столов, как будто это столы содрогались в смертных муках.

Не знаю, как долго продолжался этот ужас. Время исчезло.

А когда наконец ко мне вернулась способность видеть и понимать, в зале стояла мертвая тишина, и на ногах остались только мы четверо: Глеб, я, Ойли и наш сын.

Первым опомнился Глеб:

– Нужно посмотреть, может быть, кто-то жив, – прохрипел он, и мы одновременно кинулись к пророку.

Он лежал на спине, и узнать его можно было только по камуфляжу и забинтованному запястью: его раздувшееся лицо было совершенно черного цвета, а вместо глаз на нас смотрели лиловые пузыри. Было ясно, что сделать ничего нельзя.

– Каждый проверяет свой ряд! – скомандовал Глеб своим ожившим басом, и мы двинулись по рядам, с ужасом и надеждой переворачивая на спину тех, кто лежал ничком, и вглядываясь в раздувшиеся черные лица с лиловыми волдырями вместо глаз.

Но лучших представителей человечества было уже невозможно отличить друг от друга.

Финляндия в реторте

Я полюбил Финляндию с первого дня, когда меня с нею свела судьба, и мне много лет хотелось ее воспеть. Но, чтобы воспеть словами, а не звуками, нужно еще и что-то знать. И я с наслаждением погружался в ее искусство, в ее историю и делился обретаемыми знаниями и мыслями иногда в прозе, а чаще в публицистике. Надеясь, что когда раствор мыслей и знаний в разогретой моей любовью реторте достигнет нужной концентрации, начнется его возгонка в художественную прозу. И она в конце концов началась – так возник маленький роман «Второе пришествие варягов». В котором я постарался выразить любовь к тому, что я люблю, и отвращение к тому, что мешает моей любви.

Но много лет копившиеся подготовительные материалы, а точнее, предварительные итоги, показались мне ничуть не менее достойными публикации. Так возникла эта книга – роман, плод фантазии, и рациональная основа, питавшая фантазию. Первая часть взывает к чувству, вторая – к разуму, – это два крыла человеческого духа.

В соответствии с заветами Гёте: поэзия и правда.

В обители блаженных

Я вышел в нежный светящийся вечер – и оказался в каком-то призрачном Петрограде – гранитный финский модерн, но как-то вдесятеро гуще: каменные рубленые порталы, уводящие в недоступные пещеры горного короля, свиноподобные хари гранитных троллей, добродушные медведики, пригорюнившиеся с гранитными факелами в неуклюжих лапах, какие-то рунические орнаменты…

Люди за границей уже давно не кажутся мне волшебными – с тех пор, как я понял, что мне нет места в их грезах. Но в финнах я ощущал что-то трогательное: они жили в городе моей возлюбленной.

Северное, хладно блистающее море, приподнявшие над водой черные черепашьи спины каменные острова, – а над горизонтом еще одно море огненных барашков; ведущая прочь от причала узенькая улочка Софианкату, уютные провинциальные окошки кафе «Samovar», и… моему изумленному взору открылся призрак николаевского Петербурга: вознесшийся ввысь белый Исаакий, необыкновенно постройневший в своем инобытии, окружившие площадь неясно различимые классицистические здания… А перед призраком Исаакия – тоже необыкновенно стройный и строгий Император Освободитель.

Мне уже казалась волшебной даже фабричность транснациональных стекляшек, когда открылось еще одно суровое чудо северного модерна – божественный вокзал города Хельсинки, вход в который сторожили две пары крестьянских жилистых гигантов с подрубленными длинными волосами. Гранитные стражи, однако, держали в руках не мечи, но многогранные светящиеся глобусы. Их матовые отсветы я разглядел даже на далеком силуэте стройного всадника с остренькими ушками на макушке – отец нации, Маннергейм, благоговейно догадался я.

Зато памятник самому главному отцу народа, Лённроту, был погружен в люминесцентный полумрак… Могучая фигура – старый верный Вяйнямёйнен в стекающей бороде водяного возложил величественную длань на кантеле из челюсти гигантской щуки, печальная Кюллики – девица-цветик, присевшие у самого краешка взявшегося гранитной рябью постамента пара гномиков в шляпках-грибочках и – в центре всего – давший им жизнь скромный сельский лекарь со шкиперской бородкой на шее: сюртук с жилеткой, галстук-бабочка, сапоги с отворотами… Он готовился занести в тетрадку, твердую, словно палитра, еще тридцать-сорок строк – тридцать-сорок тысяч новых кирпичей в растущий не по дням, а по часам собственный дом растущего не по дням, а по часам из нащупываемой собственной грезы новорожденного народа. Выбил искру Вяйнямёйнен, высек пламя Ильмаринен…

И тут у меня перехватило дыхание: гномик у постамента зашевелился и что-то протянул другому, тот тоже ожил и принял… банку с