Второе пришествие варягов - Александр Мотельевич Мелихов

Я пытался оторвать его руки, но сумасшедшие, как известно, отличаются невероятной силой. В глазах у меня чернело, и желание сопротивляться становилось все слабее и слабее.

Да я же этого и хотел, в конце концов дошло до меня. Нужно расслабиться и получить удовольствие, вспомнился малоприличный анекдот.

Смерть павиана

Я едва-едва добрел до спальни и не раздеваясь повалился на кровать, продолжая не то осторожно массировать себе горло, не то проверять, цело ли оно. Было больновато, но хрящи остались на месте.

Мне казалось, в глазах так и будет стоять павиан в голубой шелковой пижаме и моих серых шерстяных носках, оскаливший сверкающие клыки на такого же четвероногого сверкающего клыками черного пса, только что разодравшего ему запястье.

Мусти спас мне жизнь. Но когда ей уже ничего не угрожало, он в драку лезть не желал, только отпугивал врага клокочущим сиплым рыком. Потихоньку, не переставая скалиться и рычать, они оба шли на попятный, и когда Сааринен допятился до двери, он с достоинством выпрямился и, по-прежнему в одних носках, величаво удалился, впустив в комнату огромный клуб пара.

Я не собирался спать, просто свалился без сил. Попытался найти пульс – шарил, шарил, не нашел. И проснулся в полной темноте. Непроглядная тьма царила и в комнате, и за стеклом.

Не сразу сумел вспомнить, где нахожусь, и потому долго не мог отыскать выключатель, только ушибал о стулья то одно, то другое колено. Посветил телефоном. Старинные ходики показывали двадцать четыре минуты четвертого. А Ойли все еще не было.

Я натянул куртку, всадил ноги в пьексы и вышел на мороз под раскаленную луну и пылающие звезды. Снег хрупал, словно капуста, разминаемая для засолки. Весь первый этаж терема пылал, зато глебовская башенка сиротливо чернела. Чернела и микробиологическая лаборатория на фоне мерцающего под луной озера. И мне показалось, что оттуда доносится то усиливающийся, то утихающий вой.

Меня тронуло морозцем уже и под курткой.

Вдруг из-за черного прямоугольника лаборатории выбрела какая-то пьяная собака и, шатаясь, падая и поднимаясь, побрела по сугробам в мою сторону, а следом с противоположной стороны выскочил Веса – я узнал его по могучему силуэту. Он всматривался в темноту, но его слепили фонари. Он принялся звать завалившегося набок пса какими-то странными словами типа «Ты ли, Таня, ты ли, Таня», но звал так конспиративно и ласково, что я почел за лучшее замереть.

В лесу какая-то перегруженная ветка освободилась от снега, и Веса ринулся туда, к черной зубчатой стене. А я, замирая от непонятного страха, проваливаясь в снег, двинулся к псу. Он поскуливал так беспомощно, что мой страх сменился жалостью. Луна светила очень ярко, и все-таки, лишь склонившись к псу, я разглядел, что это павиан: из-за седой гривы я его сначала принял за пуделя. Глаза его горели, как угольки, из клыкастой пасти стекала пена, но он стонал до того жалобно, что во мне проснулась клятва Гиппократа: врач не имеет права на брезгливость.

Погрузив руки в снег под его туловищем, я поднял больного и понес к лаборатории. Весил он не очень много, килограммов двадцать. Я не знал, допустим ли для меня этот вес, но он припал ко мне мордой так доверчиво, что я почувствовал себя не вправе досадовать даже на его пенящуюся слюну, пачкающую мою куртку.

Стальная дверь, обращенная в сторону озера, впервые на моей памяти оказалась открытой, и я с павианом на руках вошел внутрь. Потопав пьексами в прихожей, чтобы сбить снег, я ухитрился, не спуская пациента с рук, открыть вторую, деревянную, дверь и оказался в реанимационной палате, которую, мне уже казалось, покинул очень давно.

Ногами ко мне на пластиковых лежанках под капельницами, запрокинув к мерцающим зеленым мониторам истекающие пеной собачьи головы с закрытыми глазами, лежали павианы, штук восемь. Одна из лежанок была пустой, и я наконец-то смог положить на нее своего страдальца.

Я попытался внимательнее осмотреть спасенного мною обезьянчика, но с тревогой увидел, что угольки в глазах его померкли, а сами глаза закатились. Я начал лихорадочно нащупывать его пульс, но поди его нащупай сквозь жесткую шерсть. Главное, страдалец был совершенно ледяной и уже начал коченеть.

И тут до меня дошло, что всех их убили на основании безумных выдумок сумасшедшего! А вдруг они все оклеветаны?..

У меня заныла поясница, и я выпрямился. И тут кто-то сзади железной хваткой стиснул мое горло локтевым сгибом. Я попытался вырваться, но мое горло явно сжимал не человек, а какая-то машина. Она была неизмеримо сильнее Сааринена – в глазах почернело куда быстрее.

Очнулся я от пронзительной боли в носу – к нему поднесли марлю с нашатырным спиртом.

Я сидел в кресле, а передо мной с мрачными лицами стояли Сааринен, Веса, Глеб и Ойли. Сааринен был обряжен в отлично сидящую на нем камуфляжную форму и чисто выбрит и сверху и снизу. Забинтованное запястье придавало ему особенно боевой вид. Позади него виднелась очень чистая бетонная стена, по которой тянулись трубы и кабели, мы были в каком-то подвале.

Я попытался встать, но мои предплечья были намертво пристегнуты к подлокотникам. Заметив мое движение, Сааринен убрал марлю и произнес командным голосом:

– Предлагаю отправить его вслед за Саволайненом.

– Я коттооф! – тут же отрапортовал Веса. Оказалось, он все-таки говорил по-русски.

И Ойли испуганно вскрикнула:

– Ты стоо, он тфоой оттеэс!

– Оставь отца и мать и иди за мной, – отрубил Сааринен, но я нисколько не испугался: я понимал, что это бред.

Это не бред, это миф, вспомнил я Глеба, и вопросительно посмотрел ему в глаза.

– Он наш парень, – рокотнул Глеб, – он не проболтается. Да уже и времени не осталось, сейчас все решится. Возьмем его с собой.

Не дожидаясь разрешения, он отстегнул меня, но Сааринен все-таки мрачно предупредил:

– Не вздумай бежать. У нас длинные руки.

И всю дорогу до терема шел на шаг позади меня.

Когда мы проходили мимо мертвых павианов, я невольно покосился на свою куртку, на которой остался след пены, и Глеб меня успокоил:

– Мертвые павианы не заразны, вирус вне организма долго не живет.

Столы в равинтоле были расставлены рядами, как в учебной аудитории, а за ними расположились…

Мне показалось, я попал в какой-то филиал Организации Объединенных Наций – здесь были и чернокожие, и индусы, и монголоиды, одни с вырезанными из твердого дерева непримиримыми лицами, а другие с наивными детскими мордашками. Белых тоже было много, но явно меньше,