Фантастика 2026-85 - Stonegriffin

— И что же?

— Стабилизация не наступает никогда. Пыль не уляжется, пока им это выгодно. Всегда найдется новый враг, очередная угроза или веская причина не выпускать контроль из рук.

Китнисс не нашлась с ответом. Ей отчаянно хотелось возразить, заявить, что Коин — не Сноу, что повстанцы проливали кровь за свободу и победили именно ради того, чтобы разрушить этот порочный круг. Но слова застревали в горле. Потому что она и сама видела правду. Слышала её в интонациях приказов. Понимала её — медленно, болезненно, вопреки собственному желанию.

— Что в наших силах? — спросила она наконец. Джоанна долго всматривалась в её лицо, затем перевела взгляд на Пита и снова на Китнисс.

— Не знаю, — призналась она. — Но я уверена: он бы нашел ответ. — Она кивнула в сторону кровати. — Он всегда понимал, как поступить. Даже когда всё рушилось, он отыскивал лазейку.

— Но он без сознания.

— Вот именно. И это чертовски не вовремя.

Китнисс посмотрела на Пита. На его лицо, дышащее почти неземным покоем. На его ладонь, покоящуюся в её руке. На датчики, чей ритмичный писк подтверждал: он жив, он восстанавливается, он здесь.

— Проснись, — едва слышно выдохнула она. — Прошу тебя. Ты нам очень нужен.

Пит не ответил. Но кривая на мониторе активности мозга — почти неуловимо — вздрогнула.

***

Судебный процесс над Сноу начался на четвертый день после великого перелома.

Заседание перенесли в стены бывшего Сената — величественный зал, где мраморные колонны подпирали свод, расписанный фресками о вечном триумфе Капитолия. Китнисс, занимая свое место в первом ряду, не могла не оценить горькую иронию этого выбора. Именно здесь десятилетиями ковались законы, легитимизирующие Голодные игры. Именно здесь одобрялись Квартальные бойни и хладнокровно подсчитывалось, скольким детям суждено погибнуть в текущем году и какая смерть станет наиболее эффектной.

Теперь в этих стенах вершился суд над тем, кто был архитектором этого кошмара.

Зал был переполнен. Китнисс узнавала в толпе командиров повстанцев, политических деятелей из дистриктов и вездесущих репортеров с объективами наготове. Прямой эфир транслировался на весь Панем: в каждом уцелевшем доме люди замерли у экранов, желая воочию увидеть падение последнего тирана.

Альма Коин восседала на возвышении, где прежде располагался президиум Сената. Белоснежный костюм, серебристый отлив волос, лицо — непроницаемая маска уверенности и власти. По обе стороны от неё расположились члены нового кабинета: верные люди из Тринадцатого и несколько полевых командиров. Плутарх Хэвенсби — в прошлом распорядитель Игр, а ныне министр информации — держался чуть поодаль, сохраняя на лице выражение полной беспристрастности.

Торв, боевой офицер, бок о бок с которым Пит прошел через горнило дюжины операций, тоже присутствовал в зале, но ютился где-то на галерке. Его отстранили от дел два дня назад. Официальная версия гласила: «нуждается в отдыхе после затяжных боев». Подлинная же причина крылась в его слишком смелых протестах против кровавых методов работы Трибунала. Китнисс отметила эту деталь, занеся её в реестр своих безмолвных опасений.

Когда ввели Сноу, в зале повисла звенящая тишина.

Он казался невероятно старым. Намного старше, чем при их последней встрече, хотя с тех пор минуло всего несколько суток. Тюремная роба висела на исхудавшем теле, точно на костлявой вешалке. Лицо отливало серостью, черты заострились от истощения, а скованные за спиной руки заметно дрожали.

Но его глаза…

Они остались прежними. Пронзительными, цепкими, полными холодного интеллекта. Они по-прежнему таили в себе опасность.

Он проследовал к скамье подсудимых, отделенной от зала решеткой, и обвел присутствующих взглядом. В этом взоре не было ни тени раскаяния или мольбы о пощаде. Лишь ледяное любопытство естествоиспытателя, наблюдающего за ходом грандиозного эксперимента.

Наконец, его взгляд остановился на Китнисс. Она не отвела глаз.

Три года назад этот человек поставил своей целью её уничтожение: сперва на Арене, затем — во всем Капитолии. Он похитил Пита, сокрушил его личность и превратил в живой клинок, направленный в её сердце. Он приносил в жертву детей ради кровавого шоу и стирал с лица земли целые дистрикты ради абсолютной власти.

Китнисс должна была бы содрогаться от ненависти. Ей полагалось жаждать его крови — медленной, мучительной и заслуженной смерти. Но вместо этого она ощущала лишь звенящую пустоту и странную, почти иррациональную тревогу.

Причиной тому была улыбка Сноу.

Едва уловимая, затаившаяся в уголках губ. Так улыбаются те, кто владеет истиной, недоступной окружающим.

Когда Койн поднялась со своего места, в зале вновь воцарилась гнетущая тишина.

— Народ Панема, — начала она, и её голос, усиленный динамиками, разнесся по залу, транслируясь на бесчисленные экраны по всему миру. — Сегодня наступил час возмездия. Человек, который на протяжении десятилетий опирался на террор и смерть, наконец ответит за свои деяния.

Она говорила долго и вдохновенно: поминала жертв Игр и ужасы бомбардировок, перечисляла пытки и казни. Говорила о детях, чье возвращение домой не случилось, и о семьях, лишившихся последнего крова. Её голос вибрировал от праведного негодования, и толпа отвечала ей одобрительным ропотом и редкими всплесками аплодисментов.

Китнисс не сводила глаз со Сноу. Он оставался безучастным. Сидел неподвижно, сохраняя ту же призрачную улыбку, и чего-то ждал. Но чего?

Когда Койн умолкла, трибуну занял обвинитель — суровый делегат из Тринадцатого. Ровным, механическим тоном он зачитывал бесконечный реестр злодеяний: шестьдесят Голодных игр, три Квартальных бойни, сорок семь задокументированных актов геноцида. Программа хайджекинга, уничтожение мирного населения... Список казался бесконечным.

Наконец, слово предоставили Сноу.

Он поднимался тяжело, с видимым усилием преодолевая сопротивление старых суставов. Откашлявшись, он вновь окинул зал пронзительным взглядом.

— Виновен, — произнес он.

По залу прокатился вздох изумления, сменившийся тишиной.

— Я признаю вину по каждому из названных пунктов. И во многом другом, что не вошло в ваш список из-за неполноты ваших архивов, — он едва заметно склонил голову, словно подтверждая прописную истину. — Шестьдесят лет я стоял у штурвала этой страны. Я совершал то, что считал залогом её незыблемости. Вы клеймите это преступлениями. Я же всегда называл это большой политикой.

По залу прокатился ропот возмущения, нарастая подобно штормовой волне. Койн властным жестом подняла руку, призывая присутствующих к порядку.

— Вся разница, — невозмутимо продолжал Сноу, — лишь в точке зрения. Историю, как известно, пишут триумфаторы. Я потерпел крах — и в ваших глазах я преступник. Вы одержали