Фантастика 2026-85 - Stonegriffin

Джоанна отошла от окна и опустилась на стул напротив. В её голосе прорезались новые ноты — на смену резкости пришло мрачное сочувствие.

— Ты права. Это не твоё бремя, — сказала она. — Не ты выносила ей приговор. Не ты заталкивала её в фургон и не ты нажмешь на курок.

— Но я могла бы попробовать…

— И к чему бы это привело? — перебила Джоанна. — Тебя бы взяли под стражу. Или устранили на месте. Или, что еще вероятнее, просто проигнорировали бы твой порыв, а после — обернули его против тебя. «Сойка-пересмешница берет под крыло палачей». Представляешь, какими заголовками пестрили бы листовки?

Китнисс представляла. Слишком отчетливо, чтобы питать иллюзии.

— Так каков же выход? — спросила она. — Просто сидеть сложа руки и наблюдать за казнями?

— Нет, — Джоанна подалась вперед, и её взгляд стал колючим. — Нужно выжидать. Копить силы. Найти тот единственный, верный момент — и нанести удар такой мощи, чтобы вся эта система рассыпалась в прах.

Китнисс пристально посмотрела на неё.

— У тебя созрел какой-то план?

— Нет. Но он непременно появится у него, — Джоанна кивнула в сторону Пита. — Как только он очнется.

— А если он не успеет прийти в себя?

— Придет, — в голосе Джоанны зазвучала уверенность, которой так не хватало Китнисс. — Он всегда возвращается именно тогда, когда нужно. Это его истинный дар — появляться в тот самый миг, когда всё окончательно летит в бездну.

Китнисс уже была готова возразить, но внезапно пальцы Пита сжали её ладонь — на этот раз крепко и осознанно. Она вгляделась в его лицо: веки лихорадочно подрагивали, словно он пытался прорвать невидимую завесу.

— Пит? Его губы шевельнулись, исторгнув едва различимый, тихий звук. — Пит, ты слышишь меня?

Веки напряглись еще сильнее, он был в шаге от пробуждения, но… всё замерло. Напряжение спало, Пит снова обмяк, ускользая обратно в туманную глубину, из которой так отчаянно пытался выбраться.

Джоанна выругалась — вполголоса, но с горьким чувством.

— Почти, — произнесла она. — Он был совсем рядом.

— Но этого мало.

— Пока — мало.

Они погрузились в молчание, не сводя глаз с человека, чей сон длился уже шестые сутки. В тишине палаты мерно пульсировал ритм приборов, а за окном медленно угасал очередной вечер новой эпохи.

Эпохи, которая с каждым закатом всё болезненнее напоминала старую.

***

На седьмой день после падения Капитолия Альма Койн созвала Совет Победителей.

Уведомление доставили на рассвете — официальный документ, скрепленный сухой печатью Временного правительства. Текст был лаконичен и неумолим: «Присутствие обязательно. Повестка дня — вопросы государственной важности».

Китнисс не нуждалась в пояснениях. Предостережение Хеймитча, ядовитые откровения Сноу на суде и обрывки коридорных слухов, собранные Джоанной, сложились в единую, пугающе четкую картину. Грядущие Голодные игры. Для детей Капитолия. «Символический акт возмездия», облеченный в мантию справедливости.

Зал заседаний обустроили в том же здании Сената, где еще недавно вершилась судьба Сноу. Пространство преобразилось: вместо трибун — массивный стол, вкруг него — кресла, а на стенах зажглись экраны. С мониторов взирали лица тех Победителей, кто не сумел явиться лично.

Китнисс вошла в зал одной из последних.

За столом уже собрались те, чьи судьбы переплелись в пламени войны: Джоанна, чья фигура олицетворяла саму мрачность; Финник, изможденный ранением, но сохранивший прежнее упрямство — он наотрез отказался томиться в лазарете; Бити, чей отсутствующий взгляд выдавал глубокую усталость человека, познавшего слишком много горьких истин.

Помимо них в зале присутствовали еще полтора десятка человек. Победители минувших лет, чьи имена Китнисс знала лишь понаслышке. Разные поколения, разные дистрикты: от юнцов, едва переступивших порог совершеннолетия, до стариков, влачивших бремя своих кошмаров десятилетиями.

Вглядываясь в их лица, Китнисс узнавала собственное отражение. Та же беспросветная пустота. Та же вековая усталость. Те же шрамы, прорезавшие не только кожу, но и душу. Однако в глазах некоторых тлел иной свет — не радость и не надежда, а нечто темное, что она опознала не сразу.

Жажда крови.

Кресло Хеймитча пустовало. «Недомогание», — сухо бросили охранники у дверей. «Не в состоянии присутствовать». Китнисс понимала истинный смысл этих слов: подвал, изоляция, добровольное заточение в винных парах.

Альма Коин появилась последней. Неизменно в белом, с безупречно уложенными серебряными волосами. Её сопровождали двое советников и полковник Рейес — глава Министерства безопасности и фактический куратор Трибунала.

— Благодарю вас за то, что откликнулись на призыв, — начала Коин, занимая место во главе стола. Её голос звучал по-деловому бесстрастно. — Я осознаю вашу изнуренность. Мы все на пределе. Война утихла, но строительство нового мира только начинается.

Она сделала паузу, медленно обводя тяжелым взглядом собравшихся.

— Вы — Победители. Те, кто прошел сквозь горнило Арены. Вы лучше других знаете, каково это — убивать ради выживания под взглядом всего мира. Вы знаете истинную цену нашей победы.

Китнисс хранила молчание. Она ждала.

— Семьдесят пять лет, — голос Койн обрел суровую твердость, — дети дистриктов приносились в жертву ради забавы Капитолия. Семьдесят пять лет мы безмолвно сносили это бремя. Но теперь пришел час триумфа. Теперь — наш черед.

Она неспешно положила на стол папку — тонкую, пугающе официальную.

— Мое предложение состоит в том, чтобы провести заключительные Голодные игры. Символические. И участниками их станут дети Капитолия.

Зал захлебнулся тишиной. Но лишь на мгновение, прежде чем пространство взорвалось какофонией голосов.

— Это форменное безумие!

— Наконец-то возмездие свершится!

— Мы не вправе...

— Они обязаны заплатить!

Койн властным жестом вскинула руку, и гомон утих.

— Я осознаю, что единства в этом вопросе нет, — произнесла она. — Именно поэтому вы здесь. Вы — живое воплощение тех шрамов, что оставил на нас Капитолий. Ваше слово обладает неоспоримым весом. Ваше решение станет волей всего Панема.

Она раскрыла папку.

— Двадцать четыре ребенка. Сыновья и дочери тех, кто тиранил нас, унижал и уничтожал. Одна Арена. Один-единственный раз. Чтобы они осознали — чтобы каждый в этой стране осознал, — какова она, истинная справедливость.

— Это не имеет ничего общего со справедливостью, — подал голос Бити. Он говорил негромко, но его слова отчетливо прорезали тишину зала. — Это чистая месть. Это продолжение того самого кошмара, против которого мы подняли восстание.

— Справедливость и месть подчас лишь разные имена одного и того же чувства, — парировала Койн. —