Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин

будет, но существенно вклиниться во вражеский строй, втоптав в снег цвет османской кавалерии, прежде чем окончательно увязнуть, они успели. А следом, в образовавшуюся брешь, уже и панцирные казаки ворвались, вновь сумев навязать туркам беспорядочную рубку.

И сипахи, повинуясь прозвучавшему сигналу, начали откатываться назад, к третьей, двигающейся в сторону многострадального правого фланга турецкой волне.

«Последняя», — облизнул я пересохшие губы. — 'Больше не будет. Вот только как эту силищу остановить? Сипахов после воссоединения с остатками первых двух волн, около двадцати пяти тысяч наберётся. Силища! Тем более, что следом за конницей и янычары в нашу сторону двинулись отряды янычар. Похоже, Мурад-паша, решив, что строптивых московитов осталось лишь немного дожать, бросил в бой все свои силы.

А что у нас на правом фланге? Глядеть в ту сторону было тяжело. На ногах после кровавого боя хорошо, если треть стрелков осталось, да и среди них каждый второй поранен. Один стрелец сидел, привалившись к сломанной рогатке, зажимая обеими руками распоротый бок, и уже не стонал даже, а просто смотрел перед собой пустым взглядом человека, у которого сил осталось только на то, чтобы дышать. Рядом с ним лежал мёртвый — молодой совсем, на вид даже не сильно покалеченный. Так и кажется, будто он просто прилёг отдохнуть и вот-вот встанет.

— Гетман Вишневецкий убит!

Ну, вот. И польской конницы почти не осталась. Вся в этой страшной рубке полегла во главе со своим гетманом. На вскидку всего около трёх сотен панов верхом на конях держатся.

— Пришло время драгун Кривоноса, — очевидно пришёл к такому же выводу Скопин-Шуйских. — И дайте знать генералу Малому. Пусть готовится со своими кирасирами. Иначе не сдержать.

Не сдержать.

Я оглянулся в сторону леса, где в сильно потрёпанное войско Габора Бетлена, всё же решившегося на ещё одну атаку в обход усыпанного чесноком участка, врубились всадники Лухотина. Отвернулся, окончательно успокаиваясь.

Там всё нормально. Даже если гусары и одержат верх, их будет слишком мало, чтобы сковырнуть стрелков Аладьина с их позиции. Пока что можно забыть. Судьба сражения решится именно на правом фланге. Так решил серадир Мурад-паша. Пусть будет так, как он решил.

Третья волна тяжёлой конницы навалилась на рогатки железным катком, напрочь игнорируя мушкетные выстрелы и залпы пушек; кони давили грудью на колья, а всадники рубили сверху, стараясь достать пеших драгунов через невысокую преграду, стреляли, выкашивая огрызающихся штыками драгун. Сотни всадников спешились, вновь взявшись за буздыганы и ожесточённо рубили в щепы остатки рогаток, сменяя упавших в снег. Бой шёл теперь не единой линией, а очагами — там, где рогатки ещё держались, драгуны просто рубились через колья, а там, где заграждение уже пало, образовывались тесные свалки, в которых пешие, орудуя штыками, ссаживали сипахов с коней.

Но много. Их было слишком много, примерно один к пяти, чтобы стоящие насмерть драгуны смогли сдержать этот напор. Появившиеся из леса кирасиры Тараски Малого в корне изменили создавшееся положение.

Сипахи, увязшие в проломе рогаток по самые стремена и рубившиеся с драгунами Кривоноса врукопашную, не сразу поняли, что творится у них за спиной. Задние ряды почувствовали удар раньше, чем увидели, откуда он пришёл: земля под копытами дрогнула иначе, тяжелее, и в следующий миг кирасирская лава врезалась во фланг всей этой сгрудившейся у пролома массы.

Один сипах, всё ещё занятый рубкой с драгуном по ту сторону обломанных кольев, так и не успел развернуться навстречу новой опасности; копьё вошло ему в бок, приподняло из седла, и он рухнул прямо на собственного противника, увлекая обоих в общую свалку у пролома.

— Круши, не давай опомниться!

Кирасиры, довершив первый, самый страшный по силе таранный удар, тут же взялись за палаши, тесно уже было для копий в этой мешанине тел, и рубили сплеча, сверху вниз, туда, где турки, только что рвавшиеся вперёд через пролом, теперь метались, не понимая, куда деваться: спереди драгуны, всё ещё державшие обломки рогаток, сзади и сбоку — свежая, тяжёлая конница, разившая всех без разбора.

— А вот теперь и наш черёд ударить пришёл.

— Думаешь, кирасиры не справятся? — я впервые с начала сражения облегчённо выдохнул, чувствуя, как дрожит от напряжения тело. — Малой своим ударом сипахов почти надвое разрезал.

— Вот пускай и добивает, — вынес вердикт фельдмаршал. — А мы на янычар ударим, пока те в поле. Отступят обратно к лагерю, не выкурим оттуда потом.

— А чем бить собираешься, Михаил Васильевич, — явно растерялся Никифор. — У тебя в резерве кроме полутора тысячи рейтар и не осталось никого. А тех янычар тридцать тыщ.

— Радзивилла с собой возьму, — заявил князь, надевая на голову шлем. — У него четыре тысячи конницы под рукой, что всю битву без пользы простояла. Свежие.

— И остатки гетманской конницы забрать нужно, — деловито вытащил саблю из ножен Грамотин. — Среди них около сотни гусар наберётся. Если впереди на острие атаки поставить, в чистом поле любой строй прорвут.

— Всё равно мало! Янычары воины добрые. Даже в чистом поле так просто не одолеешь.

— Ну, если ещё и моих стремянных в атаку послать, не так уж и мало будет. Прав, Михаил Васильевич, нельзя их отпускать, — сузил я глава, уже по-хозяйски вглядываясь в замершую на полпути, вытянувшуюся через всё поле в три шеренги первую линию турецкой пехоты и сотни пустых телег, что волокли по утоптанному снегу к ним лошади. Очевидно, серидар уже понял свою ошибку и теперь лихорадочно пытался её исправить, надеясь хоть так создать для своей пехоты укрытие. — Если мы на этом поле лучшие турецкие полки в землю положим, османская империя такого разгрома вообще может не пережить, — пояснил я Никифору свою мысль. — Персидский владыка такую возможность точно не упустит. Да и мы не только в Крыму закрепиться сможем, но и ещё чего-нибудь у ослабевшего волка отщипем.

— А ты с кем останешься, госу… — начал было Никифор, и запнулся на полуслове, сообразив. — Даже не думай, надёжа! Сгинешь в бою, осиротеем! Я стремянных поведу!

— Если ты нечаянно погибнешь, царь-батюшка, все наши победы прахом пойдут, — Грамотин, в отличие от главы государевой охраны, истерить не стал, выговаривая мне всё это ровным, почти безучастным тоном. — Наследник годами мал, в Москве сумятица начнётся, а император и иные государи, что сейчас с завистью на твои успехи взирают, своего не упустят.

— И впрямь, неладное ты задумал, Фёдор Борисович, — нахмурил брови Скопин-Шуйский. — Уж прости, но большой пользы, что ты в поле самолично выйдешь, для дела не будет, а потерять многое можем. Ты лучше оставь при себе хотя бы пару десятков стремянных