Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин

да к князю Пожарскому скачи. Скажи, что теперь можно половину полков с центра и левого фланга снять да в помощь Малому бросить. И снайперов Михайлова туда же. От татарвы и с тем, что останется, отобьются. Побежит та татарва, когда мы в поле выйдем. Понял ужу Кантемир-мурза, к чему дело идёт.

— Он ещё и в подданство к тебе попросится, государь, — оскалил губы Грамотин. — И года не пройдёт!

— Тогда с Богом, — нехотя согласился я, признавая правоту своих ближников. Ничего тут не поделаешь; сам виноват, что в государи попал. И теперь им идти в бой, а мне снова маяться, в бессилии сжимая кулаки. — Втопчите их в землю!

— Не сомневайся, надёжа! — мимо меня хлынули всадники, выезжая в поле через открывшийся в центре проход. — Побьём, окаянных.

Я с усмешкой посмотрел в сторону, спешно сбивающихся в более плотный строй янычар, суетившихся погонщиков, спешащих выставить перед ними телеги, несколько сотен всадников (личная гвардия серидара), выезжающих из лагеря под резкий рёв зурны.

Побьют. Конный в чистом поле пешему совсем не товарищ. Во всяком случае, если речь о янычарах идёт. У них даже ни копий, ни пик нет. Тут главное первый залп пережить.

И всё. Потом можно будет возвращаться домой. Хватит по Европам шлятся, и без того дел невпроворот.

Семитысячный конный отряд тронулся с места, постепенно набирая ход.

Эпилог

1 июня 1630 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

В Успенском соборе стояла та особая прохлада, что даёт толстый камень даже в разгар лета, снаружи, за закрытыми дверями, стоял жаркий, июньский день, а здесь, под сводами Божьего храма, воздух оставался ровным, чуть сыроватым, пахнущим воском и ладаном. Патриарх Феодосий вышел к амвону в полном облачении, тяжёлом от золотого шитья, и по тому, как медленно, с достоинством он двигался, было видно, что молебен этот он почитает делом не пустячным. Впрочем, само присутствии на этом молебне московского царя, выводило эту службу за рамки обычной.

— Господу помолимся, — возгласил дьякон, и хор на клиросе отозвался протяжным, многоголосым «Господи, помилуй», от которого под куполом пошло долгое, не сразу затихающее эхо.

Фёдор Годунов, встав на своём обычном месте, у правого столпа, размашисто перекрестился. Его примеру последовали с десяток ближников, коим дозволил государь сопровождать себя и неизменный Никифор, привычно застывший за спиной.

— О еже сохранити раба Божия боярина Константина, в путь далече шествующего, от всякого навета вражия и от всякия скорби… — начал читать молитву патриарх.

При имени боярина несколько человек в толпе перекрестились особенно истово, одновременно посматривая в сторону царя; видит ли?

Фёдор мысленно усмехнулся. Всё гадают, по ком это царь-батюшка уже девятый год молебны о здравии самого патриарха читать заставляет. Что это за боярин Константин такой?

Пусть гадают. Эта тайна только между ними хранима быть может с ними и умрёт. Да и не поверит никто, удумай он кому рассказать, что целых шестнадцать в непонятном беспамятстве был, покуда его телом этот самый Константин владел. Сразу за одержимого примут, а там, глядишь, и с трона сведут. Нет, уж лучше он о том, как и ранее, молчать будет да каждый год молебен устраивать, чтобы тот Константин и далее в пути был; обратно не возвращался.

Нет, ничего против его появления в те времена, Фёдор не имел. Хоть и жаль было до зубовного скрежета, пропавших из жизни лет, понимал, что иначе всего десять дней бы прожил. Да и царство ему после возвращения досталось богатое, могучее, значительно расширившее свои границы. Царица опять же глянулась, к сыну сердцем прикипел. Но и повторения, свершившегося в былые годы, Годунов категорически не желал. Его это жизнь, ему и решения принимать, как дальше быть.

Снова вступил хор и голоса певчих, то взмывая высоко, под самый купол, то опускаясь до низкого, почти утробного гудения басов, сплетались в ту особую ткань церковного пения, в которой смысл отдельных слов начинает теряться, а остаётся только само звучание, обволакивающее, тягучее.

— Пресвятая Богородице, спаси его, — пропел хор, и при этих словах ближники за спиной снова перекрестились.

Крестятся, и даже не знают, что тем самым память их старого знакомца, под рукой которого Речь Посполитую да Османскую империю порушили да шведскому королю окорот дали. Великие деяния, и этим и спорить зазорно. Хотя и в его царствование безуспешным трудно назвать. Вон Северном Причерноморье, воспользовавшись затянувшимся кризисом в Османской империи, окончательно за русским государством закрепили да остров Эзель у датского короля отобрали смогли. И главное мирно всё, почти без крови. Так там и воевать-то практически не пришлось. Отняли у турок несколько крепостей да запорожцев под государеву руку взяли. Сечевики даже горланить по своему обыкновению не стали, охотно записавшись в государев реестр. А Кристиан, только что подписавший унизительный любекский мир с императором, только и смог, что протест русскому послу высказать. Сил, на то, чтобы попробовать вернуть потерянные владения, у него просто не было.

Фёдор покосился на патриарха, потом на иконостас, где в свете множества свечей тускло поблёскивали оклады, и снова перекрестился; не торопясь, старательно, памятуя о наставлениях владыки, что креститься следует неспешно, от лба до пояса и от плеча до плеча, а не махать рукой, как веником.

— Яко Ты еси помощник и заступник душ наших, Христе Боже, и Тебе славу возсылаем, — завершил патриарх, и на этом слове кадило в его руке качнулось особенно широко, пуская густой, пряный дым, что стелился теперь над головами молящихся сизым облаком.

Хор допел последнее «аминь» протяжно, на одной длинной ноте, которая держалась, казалось, дольше, чем хватало дыхания у самих певчих, а затем наступила особая, звенящая тишина.

Фёдор облегчённо вздохнул. Вроде пронесло. Ещё один год можно жить спокойно, не опасаясь вновь впасть в беспамятство. Не зря он каждый год 1 июня именно в этот час в Божьем храме молится. Потому как, именно в этот день и в это время четверть века назад появился Константин. И в это же время, девять лет назад, вернувшись из Великого похода исчез, позволив Феде очнуться. И если надумает снова вернутся… Господь в Божьем храме не допустит того! Пусть уж лучше странствует где-то, а он будет здесь государственные дела вершить.

— Фёдор Борисович, — у выхода из Успенского храма царя ожидал дьяк Грамотин.

— Чего тебе, Иван? — сузил глаза Годунов, понимая, что раз глава посольского и заморского приказа, не дождавшись возвращения царя, самолично к храму прибежал, значит дело неотложное.

— Карл Филипп во главе четырнадцати тысячной армии высадился