Кондитер Ивана Грозного 3 - Павел Смолин

как заставить организм лишние газы стравить знаю. Первое — слезть со Снежинки. Второе — пересесть на запасного коня Рыжика, который отличается повышенным любопытством и регулярными попытками остановиться около особо сочного кустика. Третье — со спины Рыжика поблагодарить ближников за заботу и скомандовать своим слугам:

— Спасибо за советы, друзья, но с вашего позволения иное лечение попробовать хочу, — повернулся к слугам. — Седло снять, Снежинку взять под уздцы и медленным шагом довести до дома. Там напоить теплой водой с маслом льняным — на ведро воды ковш масла.

Медленная ходьба без нагрузки способствует выходу газов, а масло в воде смажет зверушке внутренности, улучшив так сказать «проходимость». Сама теплая вода спазмы снимает. Далее:

— Покуда поить будете, нагрейте тряпки большие — когда нагреются, брюхо обмотать. И не кормить — ни овсом, ни сеном, покуда я не скажу.

Чтобы новые газы и новые «пробки» из пищи на их пути не образовывались.

— Ослабнет скотина, сгинет, — заметил Курбский.

— Опять Гелий наш чего-то удумал, — развеселился Данила.

— А молебен? — спросил о важном Сильвестр.

— Помолись за Снежинку мою, батюшка, — послушно попросил я Силуана, а после объяснил, что и для чего делается.

— Хм… — решил дождаться результата Иван Васильевич.

— Чудно́, но ежели поможет Снежинке, а после другим, большое дело получится, — оценил перспективы Данила. — Трех коней добрых так от нутра раздутого у меня сгинуло, — вздохнул. — Здоровенная вроде зверюга, а помереть так и норовит.

— Ниче, сейчас пропукают Снежинку…

Мужики заржали.

— … А после — десяток коней других, для подтверждения, а потом каждого конюха научим лошадок пропукивать.

Мужики от такого интересного глагола заржали еще раз. На третий уже ржать не будут, так — хихикнут, а после станет все равно. Была у меня в прошлой жизни неловкая ситуация, когда повторенная в четвертый раз шутка обломала мне контракт на сто двадцать миллионов, и после этого больше двух раз удачные хохмы я не повторял.

Я пересел, и мы поехали дальше.

Организовать зимовку десятков тысяч людей та еще задачка. Селиться скученно, единым исполинским лагерем — верный путь к эпидемии, которая в эти времена как минимум нас ополовинит. Еще во время плаванья я плотно присел на уши Курбскому и Даниле, хорошенько запугав их большим списком болезней, вызываемых избыточной скученностью людей да никудышным соблюдением оными санитарных норм и гигиены. Даже «коренные» русичи, которым через воевод, сотников и десятников неоднократно зачитывали циркуляры за авторством самого Царя не больно-то прониклись. После череды наказаний за несоблюдение новых правил — огромной такой череды, всего за три дня накосячили тысячи человек — было решено пойти на компромисс и сосредоточиться хотя бы на запрете пить сырую воду да копать нужники на большом удалении от жилища.

В Перекопе встали стрельцы, в Кафе — мы во главе с Царем и тысячей дружины. Конница попроще рассеялась по огромной территории, доедать траву, пока снег не выпадет.

Зимовать под открытым небом или в шалашах удовольствие на любителя, а армия и примкнувшие к ней переселенцы дружно взялись за лопаты и накопали землянок. Люди попроще, знатные да богатые (у них личная дружина, которая позволяет попросить окружающих не оспаривать право боярина на комфорт) заняли сохранившиеся местные поселения. Орда — она, конечно, орда, и основная масса их до демонтажа была кочевниками, но вдоль побережья рыбацких поселений великое множество. Некоторые разрослись до уровня небольших городков, и туда регулярно приплывали поторговать купцы.

Плывут они сюда и ныне. В великом множестве плывут, потому что слухи о том, что русский Царь взял с Цареграда богатый выкуп и намерен со своими людьми перезимовать в Крыму разлетелись со скоростью света. Купцы со всего Причерноморья (в том числе подданные Сулеймана — война не их проблема) правильно смекнули, что деньги — это единственное, в чем у нас нет недостатка, и в кратчайшее время организовали бесконечные караваны.

Оттоманскую еду в отличных от живого — это когда барашков, коз да коровок привозят — мы покупать отказались из соображений безопасности, поэтому они возили лишь скот да железо: кузнецы наши не покладая рук работают, и сырья для них много не бывает.

Зато купцы иного подданства развернулись во всю ширь, завозя нам зерно, готовую муку, оливковое масло (здесь оно в ходе торга оказалось настолько дешевле, чем в Москве, что я чуть не удавился от зависти, прикинув маржинальность, а после организовал собственных торговых представителей, вручив им деньги, конвой из дружинников и наказ плыть в Европу за самыми выгодными «дефицитами»), вино бочками — лучшее отправится в Москву, а остальное пить велено в меру и разбавляя водой. Послушают, ясен пень, не все, но люди заслужили отдых: главное запоев долгих не допускать, а то за зиму сопьются служивые до состояния овоща.

Сушеная и соленая рыба, горох, фасоль — в Европе кто-то уже умудрился ее вырастить в товарных объемах, а я с тоской вспоминаю угробленное Девлет Гиреем поле. Такой урожай обещался! Хорошо, что моя фасоль благополучно росла и растет в горшках, равно как и другие очень полезные растения — в Мытищах к зиме возвели четыре отапливаемые теплицы, Клим мне об этом писал в полученном двадцать третьего октября письме, датированном серединой августа.

Короче — зимовать будем сытно, поэтому можно подумать о второй по важности вещи: потоке тех товаров, которые раньше на Русь старались не пускать и ханы, и литовцы с поляками, организовавшие первый для нашей страны Железный занавес. Традиция, будь она неладна.

Ткани всех видов, важнейшая из них — та, что пригодна для парусов. Породистые, высокие, мощные европейские лошадки, инструменты, банальные в моих глазах, но поражающие народ винты с гайками, «конструкторы» из водяных колес и другие механизмы, красители и протравы, химикаты для моей и Царской лабораторий, качественное стекло… Дорвались — и Государь, и я. Во всем этом богатстве и великолепии сильнее всего меня радовали три сотни бочонков — все, что смогли достать отправленные мной в Европу перед отплытием на Царьград купцы, и встало мне это в такую копеечку, что даже супер богатый я морщился, отгружая золотые монеты — с упругим, полупрозрачно-белым, неприятно пахнущим веществом. Каучук, который мы пока не умеем перерабатывать в резину, но обязательно научимся, открыл целую ветку развития.

А еще к нам пусть не рекою, но бодрым ручейком приплывали люди, услышавшие о том, что русский Царь готов нанять неограниченное количество мастеровых и ученых. Кузнецы, литейщики,