Убежище Ксинори - Хамки

В конце речи спецназовца фиолетовый выглядел едва ли не таким же растерянным и сферическим, как и в первые минуты их встречи.

– Вот оно как было, – пробормотал из глубины пушистых щёк Хамки. – А я думал, эти блохастые в край оборзели… А это вы собирались спасти жителей Зелирии, пожертвовав собой…

– Так почему система не сработала? – насел на него Макс. – С ней точно всё в порядке?

– Она сработала, – вздохнул Хамки. – Шпили были взведены в боевое положение и я, единственный саланганец на планете, получил запрос на атаку. У меня было три секунды, чтобы подтвердить её или остановить. Или промолчать и на четвертой секунде началась бы автоматическая стрельба. Но я решил сам разобраться со всем, потому и пошёл дальше. Сейчас разберемся с этим зондом и его хозяевами за один плевок, не переживай.

– И второй вопрос, – Макс обнаружил, что сердито нависает над косплеером фиолетового триббла. – Где ты был всё это время? Наврал, что прорваться было легко? Тебе чтобы в рубку попасть без малого неделя потребовалась!

– Прости, – пропищал хомяк. – Я попал на станцию за десять минут… – он замешкался. – Но тут… на меня… ну, то есть я…

– Напали? – перепугался Макс.

– Да… Голод… – пискнул саланганец. – Я нашёл не пострадавший морозильный отсек. Там хранились мороженые продукты… Совсем немного, жалкие остатки, но я тоже не очень крупный… Ну и я… Немного задержался… Чтобы покушать… Размораживал пирокинезом пищу и кушал… Ну, не спеша… Смакуя… Как раз незадолго до этого кипиша вашего последнюю упаковку сыра доел…

– Что?! – оторопел Макс. – Ты прорвался на станцию за считанные минуты и потом несколько дней просто сидел и жрал?!

– Спал ещё… – виновато добавил Хамки.

«О боже, этот зверь – просто нечто!»

– Хамки, ты ужасен… Из-за тебя мы тут все чуть не сдохли…

– Ну, прости-прости, – вздохнул саланганец. – Сейчас всё сделаем.

– Но почему тебя корабль не смог найти, когда Грисая молилась? – вспомнил Макс давно интересовавший его вопрос.

– Может, запрос криво формулировала, а может, моя пси-маскировка меня закрыла, не знаю. И мне плевать, – махнул лапой Хамки.

– Кстати, про зонд, – напомнил Макс. – Он же вроде как осчастливливает всех? Разве это плохо?

Из устыдившегося клубка шерсти высунулись глаза и посмотрели на Макса как на идиота.

– Ты чо, дурак? – спросил Хамки.

«И этот туда же!»

– Ну…

– Макс, – Хамки весьма быстро вернул себе прежний вид и даже встал в слегка обиженную позу. – Просто, чтобы ты понимал ситуацию. Если какой-нибудь саланганский турист путешествует по некой планете, а в этот момент на неё нападают пришельцы и захватывают – вероятнее всего, он ничего не предпримет или просто улетит – смысла по развалинам шастать? Потому что ему нет дела до разборок слаборазвитых видов. Но если на планету пожалует такой зонд-осчастливливатель – наш отпускник не просто сшибёт его из положенного по туристическим законам носимого оружия, но и не поленится передать информацию о нём на Саланган. Знаешь зачем?

– Чтобы поубивать всех? – сник Макс. Ответ был уже очевиден.

– Именно, – окончательно встал в позу оскорблённого достоинства Хамки. – Если одни пришельцы напали на других – это обычный конфликт интересов – не наше дело. Но когда какие-нибудь умственно-недоразвитые идиоты решают, что надо нести блаженство всей Вселенной – мы решаем, что их надо срочно отправить в забытье, чтобы свои дебильные идеи насильно никому не навязывали.

– Но ведь они хотят как лучше… – тихо сказала Лика, вместе с Эйкой тоже внимательно выслушавшая историю Макса.

– Лика! – воскликнул Хамки, и та невольно прижала уши. – Хуже дурака – только дурак с инициативой! Они идиоты, и представление о счастье у них идиотское! Они считают, что в этой жиже все разумы пребывают в состоянии постоянного счастья! Почему они так считают? Потому что так показывают все их расчеты и вся их аналитика! Теория, мать их! Чистая теория! Эти дегроды ДУМАЮТ, что там хорошо! И на основании своих собственных умозаключений они убеждены в этом! Там ведь нет зла, нет зависти, нет боли! Правда, что ли? Да хрен бы там! – Хамки уже в лучших своих традициях орал во весь голос, махал лапами и слегка подпрыгивал от негодования. – Потому что дегроды на то и дегроды, чтобы жить в мире иллюзий! Из этой жижи никто не возвращался, нельзя никак связаться с теми, кто растворён в ней! С ними нельзя поговорить, чтобы проверить теорию! Чтобы вернуть в рабочее состояние несчастных, что поглотил амниотический раствор, нужен модуль воскрешения, как в моей НОРЕ, а такие технологии сейчас вообще только у саланганцев есть! Зато таких вот херовых альтруистов хоть жопой жуй по всей Вселенной!

– Хамки, да чего ты так разошёлся-то? – не понял Макс. – Что в этом плохого? Если на планете творится кошмар, они всех утопили в этой дряни, и всё – все счастливы. Разве не прекрасно?

– Нет, Макс, не прекрасно, – устало покачал головой Хамки, немного успокаиваясь. – Эта жижа – ад, как он есть.

– Не понимаю…

– Да?! – вытаращил глаза Хамки. – Не понимаешь?! Сейчас поймёшь!

Вспышка в глазах Макса и…

* * *

Темнота.

Макс вдруг обнаружил, что не видит абсолютно ничего. В кромешной тьме, где он внезапно очутился, не было никаких звуков. С удивлением он понял, что не чувствует вообще ничего.

Словно всё его тело разом онемело, как под сильнейшей анестезией: ни звуков, ни запахов, ни тактильных ощущений. В один момент Макс оказался в полной изоляции от внешнего мира.

А уже в следующий миг существо осознало, что не знает кто оно, откуда появилось и где находится.

Существо испугалось, но через секунду пропал и страх. Эмоции вспыхнули и угасли, оставив лишь пустоту… Где? В мыслях? В душе? В сознании? В памяти?

Везде!

Ничто вокруг. Ничто внутри. Пустота снаружи. Пустота внутри.

Нет чувств, нет памяти, нет эмоций. Лишь пустота, которая словно звенела неуловимым, несуществующим звуком. Терзала несуществующий разум, мучительно и бессознательно мечущийся и страдающий в пустоте, не в силах избавиться от неё.

Не было ничего. Даже чувства времени не стало. Существу казалось, что оно было всегда, бесчисленные бесконечные времена, и впереди у него была бесконечность времени.

И вся эта бесконечность была пропитана инфернальным отчаянием, неуловимым, неосознаваемым, но столь сильным, что, будь у существа физический мозг, он бы разрушился за считанные мгновения.

Существо ничего не могло сделать. Лишь безмолвно кричать, издавая несуществующий вой несуществующим ртом, чтобы заглушить в своём же почти не существующем сознании иллюзорный звон окружающей безмолвной тьмы…

* * *

– Ааа! – мысленный вопль оборвался, едва перейдя в физический.