Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 - Ник Тарасов

время, — оборвал я, хотя самого трясло так, что зубы стучали. Адреналин отпускал, и на смену ему приходила дикая слабость. — Гусеница. Пока они не вернулись. Или пока мы тут не околели.

Мы взялись за ломы.

Теперь мы работали со злостью. С яростью. Мы вгоняли железо в железо, матерясь и рыча не хуже тех волков. Страх смерти — лучший мотиватор.

— Навались! Еще! Зашла!

Щелчок.

Траки сели в пазы ведущей звездочки.

— Натягивай винт! — заорал я, падая в снег от изнеможения.

Сенька, всхлипывая, крутил гайку натяжителя. Цепь натянулась, выпрямилась, стала жесткой и надежной.

Мы сделали это.

Мы лежали в снегу вокруг машины, тяжело дыша, глядя в черное небо, где между еловыми лапами дрожали звезды. Руки болели так, словно по ним проехали катком. Лица горели на морозе.

Но «Ерофеич» был цел. Он стоял, тихо ворча топкой, живой и теплый.

— По коням, — прошептал я, поднимаясь и чувствуя, как хрустит каждая косточка. — Уголь ждать не будет.

Я забрался на площадку управления. Рычаги были ледяными, но мне казалось, что они пульсируют жизнью.

— Давление? — спросил я Архипа.

— Четыре, — отозвался он, закидывая лопату угля. — Норма. Потянет.

Я дал гудок. Короткий, злой. Предупреждение лесу: мы еще здесь. Мы не сдохли. И мы идем дальше.

Машина дернулась и поползла вперед, давя гусеницами окровавленный снег.

* * *

Мы вывалились из леса в долину ручья внезапно, словно пробка из бутылки шампанского. Тайга, до этого сдавливающая нас стеной елей, расступилась, открывая вид на ручей — то самое место, где черный камень выходил на поверхность.

Грохот «Ерофеича» здесь, на сдавленном ущельем реки пространстве, казался оглушительным. Эхо металось между заснеженными склонами, умножая стук поршней и лязг гусениц в десятки раз. Из трубы валил густой, черный дым, смешиваясь с белыми клубами пара. Мы выглядели как апокалипсис на выезде.

И вогулы нас заметили.

Люди у места добычи превратились в разворошенный муравейник. Их фигурки в меховых парках заметались — кто-то упал, пытаясь бежать по глубокому снегу, кто-то закрывал голову руками.

Для них это было не явление техники. Для людей, живущих в железном веке, это был кошмар из легенд. Демон нижнего мира вылез из-под земли, чтобы сожрать всё живое, дыша огнем и паром.

Я видел, как воины хватаются за луки, но тут же опускают их, понимая всю тщетность сопротивления такому монстру. Стрелой можно убить медведя. Но как убить гору железа, которая ревет голосом тысячи гроз?

Они бежали. Рассыпались веером к кромке леса, ища спасения в тени деревьев.

Только один человек остался на месте.

Хонт-Торум.

Старый вождь стоял посреди утоптанной площадки, опираясь на свое копье с костяным наконечником. Он был маленькой, сгорбленной фигуркой на фоне надвигающегося четырехтонного чудовища. Ветер трепал полы его парки, седые волосы выбились из-под шапки.

Я видел его лицо. Он был бледен, губы сжаты в тонкую линию. Ноги его дрожали — я видел это даже с расстояния. Инстинкт самосохранения орал ему: «Беги, старик! Спасайся!». Но воля вождя, ответственность за род пригвоздили его к месту. Он не мог показать спину врагу, даже если этот враг был соткан из дыма и стали.

— Глуши! — заорал я Архипу, когда до старика оставалось метров тридцать.

Кузнец перекрыл пар. Поршни сделали последние ленивые толчки — ЧУХ… чух… пшшш… — и машина замерла. Осталось только шипение стравливаемого давления и потрескивание остывающего на ветру металла.

В наступившей тишине было слышно, как стучит кровь в ушах.

Я снял шлем, бросил его на сиденье.

— Ждите здесь, — бросил я Архипу и Игнату. — Оружием не бряцать. Руками не махать. Улыбаемся и машем, парни. Мы с миром.

Я спрыгнул с высокой площадки в снег. Он хрустнул под сапогами.

Я шел медленно, показывая пустые руки.

Хонт-Торум следил за мной, не мигая. Его узкие глаза расширились, когда он узнал меня, но копье он не опустил.

— Здравствуй, Хонт-Торум Ойка, — громко сказал я, остановившись в паре шагов. — Я обещал прийти за черным камнем. Я пришел.

Старик судорожно сглотнул. Его взгляд метнулся за мое плечо, к дымящейся громаде «Ерофеича», потом вернулся ко мне.

— Огненный Шаман… — прохрипел он. Голос его дрожал, как осенний лист. — Ты… ты привел с собой смерть? Что это за зверь?

Он ткнул наконечником копья в сторону машины.

— Это не смерть, отец. Это жизнь, — я улыбнулся, стараясь выглядеть максимально дружелюбно, хотя у самого поджилки тряслись после волчьей атаки. — Это мой железный олень. Он не ест ягель. Он ест тот самый черный камень, который вы не берете.

— Олень… — Хонт-Торум покачал головой, не веря. — У оленя есть рога и копыта. У этого… клыки и дым. Он ревет, как гром. Он страшен.

— Гром тоже страшен, но он приносит дождь, который поит землю, — парировал я, подходя ближе. — Подойди. Не бойся. Он сыт. Сейчас он спит.

Это была игра на грани фола. Если старик решит, что я привел демона, чтобы погубить его род, он может ударить копьем не задумываясь. И плевать ему на кровное братство.

Но любопытство — двигатель прогресса даже в тайге. И Хонт-Торум был вождем не просто так. Храбрости ему было не занимать.

Он сделал маленький, осторожный шаг. Потом еще один. Я видел, как напряжены его мышцы, готовые в любой момент отпрянуть.

Мы подошли к борту машины. Архип, свесившись с площадки, улыбался во все свои тридцать два (или сколько там у него осталось) зуба, стараясь выглядеть добрым дядюшкой, а не кочегаром из преисподней.

— Потрогай, — предложил я.

Хонт-Торум протянул руку в рукавице. Замер в сантиметре от клепаного бока котла, где изоляция из войлока и дерева берегла тепло.

— Он горячий? — спросил старик шепотом.

— Теплый. Как живой.

Вождь коснулся обшивки. Сначала одним пальцами. Потом ладонью.

Машина тихонько вздохнула — клапан стравил излишек пара. Хонт-Торум вздрогнул, но руку не отдернул.

Он повел ладонью по грубым клепкам, по деревянным тракам гусеницы, пахнущим дегтем и маслом. Нюхнул воздух — острую смесь угля, смазки и пара.

Его лицо изменилось. Страх уходил, уступая место чему-то другому. Благоговению смешанному с расчетом.

— Железо… — пробормотал он. — Много железа. И дерево. Это сделали люди?

— Я и мои люди, — кивнул я с гордостью. — Мы сковали его, чтобы не мучить лошадей. Чтобы приехать к тебе быстрее.

Хонт-Торум