Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 - Ник Тарасов

— Ты сильный шаман, Воронов, — сказал он просто. — Ты заставил железо ходить. Ты заставил огонь работать. Этого зверя нельзя убить стрелой. Его нельзя убить копьем.

Он опустил оружие, воткнув древко в снег.

— Но с ним можно торговать, — закончил он свою мысль, и хитрая искорка мелькнула в его глазах. — Ему нужно много еды. Очень много.

Я рассмеялся. Старый лис! Он мгновенно сообразил, что появление такого монстра означает резкий рост спроса на его товар.

— Много, — согласился я. — Видишь хвост за ним? Пять саней. Я хочу наполнить их все. Доверху.

— Пять… — Хонт-Торум прищурился, глядя на длинную вереницу волокуш. — Лошади столько не утянут. Даже десять лошадей сдохнут на перевале.

— Этот не сдохнет. Он сильный.

Вождь повернулся к лесу, где за деревьями прятались его испуганные соплеменники. Он набрал полную грудь воздуха и что-то крикнул на своем гортанном языке. Резко, повелительно.

Тишина.

Он крикнул еще раз, потрясая копьем.

Из-за деревьев начали появляться головы. Вогулы смотрели на нас с опаской, но, видя, что их вождь стоит рядом с чудовищем и его не съели, начали выбираться на свет.

— Это Огненный Шаман! — перевел мне Фома, который уже спрыгнул с волокуши и подошел к нам. — Он говорит: «Шаман приручил Железного Зверя. Зверь голоден. Кормите его, или он разозлится!»

Я усмехнулся. Хорошая интерпретация. Правильная мотивация персонала.

Работа закипела такая, какой этот распадок еще не видел.

Страх подстегивал лучше любого кнута. Вогулы таскали уголь, как муравьи. Они грузили антрацит в наши огромные сани корзинами, мешками, просто руками. Они старались задобрить «железного оленя», накормить его до отвала, чтобы он скорее ушел и не дышал на них своим едким дымом.

Мои парни — Архип, Игнат, Яков, Сенька, Фома — помогали увязывать груз, накрывать его рогожей. Мы набили волокуши с горкой. Двести пятьдесят пудов? Черта с два! Мы нагрузили все триста. Сани осели в снег по самые борта.

— Не жадничай, Петрович! — ворчал Архип, оглядывая гору угля. — Не стронет он это. Лопнет сцепка!

— Стронет! — я был пьян удачей. — У нас пара в котле — хоть до Луны лети.

Грузили весь день. Когда последний кусок угля был уложен, солнце уже коснулось горизонта. Стало холодать.

Я подошел к Хонт-Торуму.

— Спасибо, брат. Твой камень спасет моих людей от холода.

— Бери, — махнул рукой вождь. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на машину уже спокойно, как равный на равного. — Зверь сыт. Пусть уходит. Я пришлю гонца за топорами. Много топоров, Шаман. За такую гору еды — много топоров.

— Договорились. Будут тебе топоры. Но не раньше чем через полную луну.

Я поднялся в кабину.

— Ну, «Ерофеич», не подведи, — прошептал я, кладя руки на ледяные рычаги. — Покажи им класс.

Гудок. Длинный, прощальный. Вогулы закрыли уши руками.

Паровой клапан открылся. Дым, пар и грохот.

Гусеницы хрустнули, вгрызаясь в наст. Сцепка натянулась, зазвенела, как струна. Сани скрипнули, неохотно, тяжело срываясь с места.

И мы пошли.

Медленно, величаво, как ледокол сквозь паковые льды. Четыре тонны угля за спиной — запас, которого лагерю хватит на месяц теплой жизни. Мы везли не просто топливо. Мы везли независимость. Мы везли будущее.

Я оглянулся.

Хонт-Торум стоял на том же месте. Маленькая точка на фоне белого снега и черной земли. Он поднял руку в прощальном жесте.

Я ответил гудком.

Мы уходили в ночь, оставляя за спиной суеверный страх и забирая с собой так нужный нам уголь.

Глава 14

Жизнь — это зебра. То тебя пытаются съесть волки, то ты на коне. Ну, или на паровом вездеходе, что в данном случае одно и то же, только грохочет громче.

После того как мы пробили «угольный путь», дела на прииске пошли в гору так резво, что у меня иногда кружилась голова. «Ерофеич» трудился без устали. Это чудовище, порожденное бессонными ночами и инженерным отчаянием, оказалось на удивление живучим. Фома, с его смекалкой и природным чутьем, освоил управление за два дня. Он чувствовал машину, как живое существо. Разговаривал с котлом, гладил рычаги и клялся, что у «Ерофеича» есть душа, причем душа эта вредная, мужицкая, любящая крепкое слово и сытную топку.

Уголь тек рекой. Не черные золотые горы, конечно, но достаточно, чтобы печи гудели сыто, а в цехах и бараках можно было ходить в рубашках. По несколько ходок сделали на каждый прииск. Жизнь налаживалась. В лазарете стало пусто, школа гудела детскими голосами, а Архип уже требовал расширения кузницы, потому что «на таком угле, Андрей Петрович, грех подковы гнуть, тут пушки лить впору».

Но был один человек, который не разделял всеобщего ликования.

Игнат.

Мой главный «волкодав» ходил мрачнее тучи. Он проверял посты по три раза за ночь, гонял дозорных до седьмого пота и постоянно нюхал воздух, как старый пес, чующий беду.

— Что не так? — спросил я его как-то утром, когда мы собирались в поездку к соседней артели. — Демидов притих. Волки разбежались. Чего ты дергаешься?

Игнат только сплюнул в снег и поправил перевязь с штуцером.

— Тихо больно, Петрович. Слишком тихо. Так не бывает. Когда враг молчит, он не спит. Он целится.

Я тогда отмахнулся. Мне казалось, что мы поймали удачу за хвост.

В тот день мы ехали на «Змеиный». Нужно было проверить, как там справляются с новыми насосами, и отвезти партию инструмента. Я решил ехать сам. Во-первых, проветриться. Во-вторых, Анна напросилась со мной.

Официально — для инспекции механизмов. Неофициально… ну, кого мы обманываем? Нам просто хотелось побыть вместе.

Мы ехали на широких, удобных санях, прицепленных к хвосту «Ерофеича». Впереди, на площадке, гордо восседал Фома, дергая за рычаги. Для страховки в соседних санях спереди сидели Савельев и Яков. Мы с Анной устроились сзади, укутанные в тулупы так, что торчали одни носы.

Погода стояла сказочная. Мороз и солнце, как у классика, только без дворянской хандры. Снег искрился так, что глазам больно, ели стояли в белых шапках, небо — синее и высокое.

— Знаешь, Андрей, — Анна сняла капюшон, подставляя лицо солнцу. Ей нравилась эта поездка. Щеки разрумянились, глаза сияли. — Я всё думаю про звездочку для ведущего колеса.

Я рассмеялся.

— Аня, помилосердствуй! Мы посреди красивейшего леса,