Адъютант Кутузова. Том 2 - Анджей Б.

После наводки дали залп. Раздался глухой удар, и через мгновение в крыше сарая пробилось отверстие, почти такое же точное попадание, как при первом испытании. Кутузов, наблюдавший через подзорную трубу, опустил ее и кивнул. Поздравил.

— Сеять надо не по временам, а по уму, — бросил он спустя паузу. — А ты, братец, сеешь, как добрый крестьянин. Надеюсь, взойдет урожай.

Выезжали с полигона под вечер, когда по небу пронеслась стая ворон. Черные силуэты кружили над нами, словно наблюдали. Я глянул на них и внезапно ощутил, что снова началось то, чего я опасался: мир смещался вперед.

А там, в моей жизни, быть может, еще не успела осесть пена на берегу. Может, жена только протирает глаза, а дочка еще не обернулась ко мне с вопросом. Неужели время в двух мирах течет с разной скоростью?

Эти мысли не давали покоя. Каждый раз, когда стрелка платформы ложилась чуть иначе, когда вонзившийся в землю снаряд попадал точно в нужное место, я чувствовал, как история меняет свое направление.

А потом пришло известие: 6 мая турецкий визирь перешел Дунай. Начиналась кампания. И вся надежда теперь была на то, чтобы излом истории не стал конечным изломом моей жизни в теле адъютанта.

* * *

Первые движения турецких корпусов на правом берегу Дуная не застали нас врасплох. Кутузов, как всегда, опередил их на шаг. Еще в конце мая он собрал подвижный отряд под командованием генерала Маркова, чтобы дать бой до того, как турки укрепятся. Мы двинулись налегке, с одним обозом, без громоздких пушек, только мобильные орудия, где я вновь настоял на использовании моих угломеров и платформ. Каждый новый выстрел, сделанный по расчету, давал внутреннюю дрожь. Это было не столько от страха, сколько от ощущения, что в каждый мой чертеж вписывается не просто линия, а трещина в старом времени. Все чаще я ловил себя на интуитивных ощущениях сдвигов. Люди вокруг не замечали ничего. Они жили, ели, стреляли, молились, умирали. А я чувствовал, как будто шаг за шагом история переступала тонкую грань.

— Михайло Ларионыч, — сказал я как-то вечером у костра, — Вы не замечаете, что все стало происходить, м-мм… раньше?

Он прикрыл глаз и усмехнулся.

— Что именно, голубчик? Весна? Турки? Или твое удивление, что мир не стоит на месте?

Я помолчал. Объяснять ему всю глубину происходящего было невозможно. Да и, быть может, не нужно. Он, человек другой эпохи, чувствовал изменения на уровне собственного чутья, как птица, улавливающая перемену ветра. Просто называл их своими словами того века, в котором жил сам.

К середине июня турки укрепились вблизи Рущука, и Михаил Илларионович начал готовить масштабное наступление. Но не спешил. Ждал. В эти дни я проводил много времени в обозах, на редутах, у артиллеристов, обучая сержантов и прапорщиков принципам новых платформ и правил корректировки. Они смотрели на меня со смесью уважения и недоумения.

— Откудова, батенька, у тебя такие премудрости?

— Свят-свят, да этой мортирой токмо по воронам стреляти.

— Сам ты ворона, Тихон. Наш адъютант его светлости худого не сделает.

— И турка будем гнать такими чудными пушками, вашбродие?

— Еще как будем, ребята, — отшучивался я.

А сам ночами сидел над доработкой следующего устройства, которое было уже не рейкой с отвесом, а полноценной шкалой с набором линз и зеркал. Грубый, но потенциально универсальный дальномер. Это был мост в еще не существующий двадцатый век. И я чувствовал, как под этим мостом бурлит поток истории. Все вокруг становилось зыбче, неуловимее. Я начал вести на полях своих чертежей пометки: где что произошло не в срок, кто появился раньше, какой указ издан до положенного числа. Так я составлял для себя новую хронику. Не прошлого, а уже этого, настоящего, где я продолжал жить в теле Довлатова.

А потом, в один из июльских вечеров, когда все укладывались спать, и даже комендант уже прошелся с фонарем по биваку, ко мне подошел один из фельдъегерей.

— Приказано вас представить утром в ставку. Лично, — сказал он, подавая мне записку. — Велено молчать до утра.

Я кивнул, разломал печать.

«Довлатов. Завтра при Кутузове. Есть дело, касающееся ваших чертежей».

И подпись: Барклай де Толли.

…Наутро я появился в главной палатке, где Кутузов уже сидел, покачивая ногой, а рядом стоял Михаил Богданович Барклай де Толли, в новом мундире, хмурый, сдержанный, как солдат в карауле.

— А вот и наш мастер-артиллерист, — сказал Кутузов, шутя. — Проходи, голубчик. Господин военный министр желает взглянуть на твои диковинные изобретения.

Барклай кивнул и развернул чертежи, аккуратно разложенные на походном столе. Его взгляд скользил по линиям быстро, уверенно. Было видно, что человек не раз держал перед собой карты боев и инженерные схемы.

— Расскажите. Коротко. Не про железки, а про суть, — сказал он.

Я постарался. Рассказал про платформу, про координатную привязку, про возможность пристрелки и корректировки огня без зрительных ориентиров. Про дальномер, оптику, угломеры и метод поправок. Он слушал, молча. Только когда я упомянул, что это дает преимущество в скорости развертывания батарей и точности наведения, его брови чуть дрогнули.

— Это все вы придумали сами?

— Да.

— Воля ваша. Откуда у вас такие, м-мм… способности?

Вот тут я замялся, но Кутузов пришел на помощь.

— Мой адъютант обладает нестандартной памятью, Михаил Богданович. Считайте, что у него врожденная интуиция видеть вещи иначе, нежели видим мы с вами.

Барклай не стал спорить. Видимо, ему уже доложили нечто подобное. Он просто подошел к чертежу дальномера и ткнул в один узел.

— Эту конструкцию сможет собрать ваша армейская мастерская?

— Если дать людей и материал, то сможет. Точность будет не идеальной, но для начала, да еще с Божьей помощью…

— Хорошо. Это будет испытано. Если подтвердится, непременно возьмем на вооружение.

Повернулся ко мне.

— Вы остаетесь при армии в должности инструктора по артиллерийской корректировке. Будете подчиняться напрямую штабу.

Так я оказался в новом положении, в полушаге от командования. Впрочем, по званию я по-прежнему оставался тем же поручиком-инженером, но теперь ко мне прислушивались, теперь меня допускали к планированию.

А вечер того же дня выдался тихим, почти теплым. Я сидел на ящике у батареи, наблюдая, как солнце тонет за дальним берегом Дуная. Рядом шептали друг другу усталые солдаты, кто-то играл на губной гармошке, низко, печально.

— Басурман спит и в ус свой не