Адъютант Кутузова. Том 2 - Анджей Б.

всамделишной кровати, на которую не попадает дождь, обедать за просторным, хорошо сервированным столом, за которым всем хватало места, а не то что в лагере, где приходилось подставлять к столу ящик, бочку, а то и барабан.

Все шло как будто бы прекрасно — Михаил Илларионович добился того, чего хотел: победа была, и мир казался уже не за горами. Единственное, что портило настроение, это старое, закоренелое недоброжелательство царя. Ну и что, что Александр пожаловал ему за победу над турками графский титул, словно это могло что-нибудь значить? Стать графом можно было и не побеждая никого. Например, тот же французский эмигрант Ланжерон получил графский титул, не одержав никакой победы: единственным его подвигом оказалось то, что Ланжерон изменил своей родине и принял русское подданство. Вся Дунайская армия, все генералы, друзья, сослуживцы, единодушно считали, что за уничтожение лучшей турецкой армии Кутузову полагался фельдмаршальский жезл. Я видел его настроение. В глубине души он и сам ждал такого подарка от государя. Теперь же, в часы ночной бессонницы он все чаще думал о доме, все-таки сказывались шестьдесят шесть лет, из которых больше половины провел в военных походах. Так и написал из Бухареста любимой дочери Лизе:

«Ты не можешь представить себе, дорогой друг, как я начинаю скучать вдали от вас, без дорогих мне людей, которые единственно привязывают меня к жизни. Чем дольше я живу, тем больше вижу, что слава — это только дым. Я всегда был философом, но теперь стал им в высшей степени. Говорят, что каждому возрасту свойственна своя страсть. Моя в настоящее время — это страстная любовь к моим близким, в то время как общество женщин, которого я ищу, — только развлечение. Мне смешно на самого себя, когда я размышляю о том, как я расцениваю и свое положение, и власть, и те почести, которыми я окружен. Я всегда вспоминаю Катеньку, сравнившую меня с Агамемноном: а был ли Агамемнон счастлив? Моя беседа с тобой не весела, как видишь, но я заговорил в таком тоне оттого, что уже восемь месяцев не видел никого из своих».

А турки в Бухаресте не стали торопиться с подписанием мира. Иван Ильич объяснял, что не только французы, но и австрийцы и англичане — каждый в своих интересах — прилагали усилия к тому, чтобы Турция не заключила мира. Султан не знал истинного положения вещей.

— В Константинополе не хотят верить, что их армия разбита, — развивал он свою мысль за обедом. — Великий визирь на свободе, у Рущука остались какие-то войска, — значит, он думает, как будто бы все еще можно вернуть.

— Не вернуть, а начать сызнова, дорогой Ваня, — отвечал хозяин, протирая салфеткой прибор. Второй денщик Нечипор лихо менял блюда стола. Прохор кипятил самовар. — Однако, глядучи на события, — продолжал Михаил Илларионович, — Порта имеет свой интерес в нашем разладе с ней. В Зимнем дворце, в придворных гостиных и салонах им кажется, что легко заставить битых турок мириться. Не знают, сколько тонких, остроумных ходов надобно сделать, чтобы добиться поставленной цели. В Константинополе ведь не все стоят за мир, верно я разумею?

Он как будто отдыхал в Бухаресте. Иногда позволял себе даже немного развлечься: продолжал бывать в театре, на балах, приемах. Дамы ценили его как галантного и остроумного собеседника. Он мог говорить не только о маркитантах, турецких ортах или набрюшниках для солдат, но и о парижской моде, как мне казалось забавным.

А время летело.

Наконец были подписаны предварительные мирные условия. Как-то утром, когда я перебирал чертежи, перед особняком остановилась изрядно забрызганная грязью карета. Из нее вышел, самодовольно поджимая губы, адмирал Павел Васильевич Чичагов.

— Оскудела русская армия, и токмо генералов уже не хватает… — проворчал денщик Прохор, тяжело идучи навстречу гостю, который, с портфелем в руке, стремительно входил в кабинет главнокомандующего Дунайской армией. Поздоровавшись с Кутузовым, сразу спросил:

— Как дела, Михаил Илларионович?

— Вид и тон начальнический, а ведь, поди, мальчишка всего сорока пяти лет от роду, — буркнул недовольно Прохор, закрывая дверь кабинета. Я остался внутри.

— Слава богу, Павел Васильевич, — пожал руку хозяин.

— Император весьма недоволен вашей мягкостью с турками. Недоволен вашими военными действиями, и вам уготовлено иное поприще.

Глава 17

Чичагов стал открывать ключиком запертый на замок портфель.

— А мне уж придется заняться мирным договором!

— Простите, Павел Васильевич, но мир уже заключен, — спокойно ответил Кутузов.

Пальцы Чичагова застыли в раскрытом портфеле.

— Когда?

— Вчера. Вот, Григорий Николаевич, мой адъютант, не даст соврать, — кивнул в мою сторону, где я стоял у окна. — Он знает это от посланников Порты.

Адмирал наморщил лоб, раздумывая. Потом стал рыться в портфеле и извлек оттуда плотный лист бумаги:

— Вот высочайший рескрипт.

Кутузов взял лист и прочел:

'Михаил Ларионович!

Заключение мира с Оттоманскою Портою прерывает действия Молдавской армии; нахожу приличным, чтобы Вы прибыли в Петербург, где ожидают вас награждения за все знаменитые заслуги, кои Вы оказали мне и отечеству. Армию, Вам вверенную, сдайте адмиралу Чичагову. Пребываю Вам навсегда благосклонным.

Александр'.

Мне было видно, как смех давил хозяина. Не мог же император, отправляя Чичагова из Петербурга, знать заранее, что договор подписан, если это случилось только вчера, меньше суток назад. Значит, царь слал Чичагова заменить Кутузова вообще — заключен мир или нет. И, конечно, как думалось мне, в портфеле у адмирала лежит второй, менее милостивый рескрипт на случай, если мирный договор еще не заключен.

Но смысл этих обоих рескриптов одинаков: Кутузов на Дунае уже больше не нужен!

— Все ясно, ваше высокопревосходительство! — Прочтя, Михаил Илларионович слегка поклонился, как бы благодаря Чичагова за то, что он привез царскую милость. — До ратификации договора я, Павел Васильевич, вынужден буду еще обождать здесь!

— Пожалуйста! — снисходительно ответил Чичагов.

Турки ратифицировали договор. Михаил Илларионович попрощался с войсками. Официально все произошло идеально быстро. Его попросту отстранили от дел. Формально — за «отсутствие достаточной активности в действиях против противника». Фактически — за «самостоятельность, за то, что слишком многое решал сам», без оглядки на Петербург.

— Комитет министров… — поделился он в штабе, прощаясь с офицерами. Те все как один поднялись при его появлении. — Сидите, сидите, господа. Чай не государи мы, не цари и не боги. Да и Светлейший Потемкин, перед кем мы вставали, храни его господи, уже