Адъютант Кутузова. Том 2 - Анджей Б.

тот берег! Приказ Ланжерону: переправляться немедля. Стать скрытно от турок на равнине, слева от реки, где сохранились прошлогодние траншеи. Ланжерон знает, я ему говорил. А мы по холодку, следом за ним, да с божьей помощью, туда — на Рущук!

Глава 16

Битва под Рущуком исторически выглядела так:

В начале июля двадцатитысячная русская армия стояла против шестидесяти тысяч турецких сабель и штыков, однако Кутузов и здесь нанес противнику сокрушительное поражение, положившее начало разгрому. Он отвел свои корпуса на левый берег Дуная, заставив визиря в преследовании оторваться от своих баз. Михаил Илларионович блокировал переправившуюся через Дунай часть турок, а сам послал кавалерию генерала Маркова, чтобы тот обрушился на неприятеля, овладев его базами продовольствия. Марков взял под обстрел всю турецкую артиллерию. Скоро в окруженном лагере начались голод и болезни. Великий визирь Ахмед-ага скрытно покинул армию. И вот за эту доблестную победу, еще до капитуляции турок, Высочайшим указом от 29 октября 1811 года, главнокомандующий Дунайской армией, генерал от инфантерии Голенищев-Кутузов был возведен, с нисходящим его потомством, в графское Российской империи достоинство. Турки сдали графу Голенищеву-Кутузову 35-тысячные остатки армии вместе с 56 орудиями. Порта была вынуждена вступить в переговоры о мире. А по его заключении Дунайскую армию возглавил адмирал Чичагов, когда Кутузов был отозван в Санкт-Петербург. Там он, по решению чрезвычайного комитета министров, был назначен командующим войсками для обороны столицы.

Так прописано в хронологии исторических фактов.

…А на самом деле, в альтернативном витке новой истории, уже начали происходить изменения.

Мы стояли в боевом порядке с раннего утра, когда с Дунаевских туманов еще не ушел предрассветный холод. Тянуло дымкой, внизу клубились испарения над травой, а впереди, за бугром, угадывалась зыбкая масса турецкого лагеря. Слышно было, как там молились, скрипели колеса, лаяли собаки и лязгали оружием: турки не спали.

Хозяин был молчалив, замкнут, осматривал в бинокль моего образца расположение неприятеля. Он уже знал, как будет действовать: не разом всей армией, а двумя ударами по флангам, как он потом сказал:

— Чтобы обойти их страхом прежде, чем взять саблей.

Полковник Резвой, худощавый, сдержанный, с давно прокуренными пальцами, подошел ко мне у батареи. В шутку бросил:

— Твои угломеры хороши, господин инженер. Если сегодня попадем, как ты начертил, то будет славная виктория.

Генерал Ланжерон, как всегда, держался с французской точностью. Был подтянут, со шпагою чуть в сторону, словно на приеме, а не на поле битвы. Однако в движениях его сквозила опытность, причем, не театральная, а настоящая, командная. Иронично, заметил я про себя: когда-то бывший союзник воюет против такого же союзника.

А он говорил кратко, по-французски:

— À vos pièces! Мы начнем, когда солнце ударит в знамена.

И оно ударило.

БА-ААММ!

Первый выстрел разорвал воздух в 6 часов 15 минут. Турецкие батареи начали отвечать слаженно, не так уж и хаотично, как мы надеялись. Картечь засвистела над головами, земля вокруг зажила, задрожала от скачек, от криков, от кованого железа, бьющего в уши. Я стоял возле одной из платформ, где применялась новая система привязки: магнит, отвес, угломер, кое-где уже с прикрепленной шкалой, сконструированной по моей подсказке. Канониры работали слаженно, по новой схеме, быстро и точно. Один из зарядных, парень с поволокой в глазу, тот, кто всегда обращался к старым воякам «дядя», немного замешкался. Резвой спрыгнул с коня, подбежал:

— Не на балу, сынок! Гляди, куда целим!

Турки, численно превосходящие нас, начали наступать вразброс, как стая летящих ворон. Михаил Илларионович выжидал. Когда крайний левый фланг линии подал первый признак нестабильности, он послал в его гущу Ланжерона. Тот провел резкий маневр, обогнул складку местности и ударил с тыла по турецкой колонне.

— Ай-я-яя! — раздался вой, такой, что волосы вставали дыбом.

Пыль, запах крови, гарь. Все смешалось в узком пространстве между холмами. Я видел, как турецкий офицер, обнажив саблю, кинулся было на батарею, но был сражен пулей в грудь откуда-то с нашей третьей позиции. Мы держали огонь непрерывно, меняя сектор каждые десять минут.

Ржали кони, стонали раненые, падали замертво скошенные противники.

— Получай, басурманин! — в пылу атаки орали наши солдаты.

— И не таких бивали под Измаилом!

— Там был Потемкин, дядя?

— И Потемкин, и Кутузов наш славный. Заряжай, малец!

БА-ААММ!

Командовал атакой генерал Николай Евдокимович Марков — человек сурового склада, с густыми бровями и почти безмолвным лицом. Он умел молчать, как умеют молчать только те, кто не по бумагам знает цену приказу. Лошадь шла почти боком, готовая в любой момент рвануться вместе с хозяином. Рущукская крепость, как будто затаившая дыхание, ждала удара. Турки, по привычке, заняли укрепления в траншеях, за валами, в полевых батареях, густо набитых пушками разного калибра. Были уверены, что мы не прорвемся, но в этот раз ошиблись. Я продолжал наблюдать бой с передовой батареи, где стояли пушки моего нового, промежуточного калибра, не прописанные ни в одном из существовавших реестров. Между старой легкой «шестеркой» и тяжелыми двенадцатифунтовыми орудиями они обладали важнейшим качеством точности. Не чрезмерная громоздкость, а достаточная мощь, не слишком долгий расчет, а увеличенный темп стрельбы. Канониры установили их на выровненной платформе, где я еще весной испытывал свою систему привязки. Теперь она работала в полную силу. Ветер северо-восточный, легкий, трава гнулась под выстрелами, и снаряды ложились точно туда, куда мы целились. Работал тот самый угломер, который я когда-то начертил ночью в Вильно.

Генерал Марков послал вперед два батальона, чтобы отвлечь турок на левом фланге. Пока те зацепились в перестрелке, с правого берега ударила артиллерия. Мои батареи открыли огонь почти одновременно с шестью другими позициями. Плотность залпа, слаженность углов, все это было нечто новое даже для наших ветеранов. Турки не поняли, что происходит. Еще не дойдя до штыковой, они начали дрожать. Это была не обычная перестрелка. Это был метод. Причем, мой собственный метод.

Слева прогремел выстрел. Рванулся воздух, словно разрезанный ножом. Один из турецких редутов запылал. Пехота пошла в атаку, перебежкой, шеренгами, чуть согнувшись, с криками: «Ал-лла-а». Из редута выкатили пушку прямо на бруствер, но второй залп с нашей платформы загнал ее обратно, точным попаданием в щит.

Я обернулся. Резвой, весь в копоти, с перекошенным лицом, махал рукой от соседней батареи:

— Работает, Довлатов! Работает! Еще бы два таких твоих чуда, и вся их бесова линия рухнет!

Рядом подломил копыта подбитый конь, вцепился в землю зубами, дернулся, а я даже не услышал выстрела.