Адъютант Кутузова. Том 2 - Анджей Б.

Генерал Марков тем временем лично повел резервы. В гуще пехоты, на возвышении, он поднимал саблю, указывая направление удара. Ланжерон вторил ему залпами с левого фланга.

Час за часом линия турецкой обороны начинала трещать. Их командующий пытался перебросить кавалерию с центра, но мы уже перенесли огонь, предугадав маневр. Система наведения, разработанная на бумаге, теперь действовала как настоящее разумное, точное, оружие, непредсказуемое для врага. Крепость затихла. Вялый, опадающий дым, глухие стоны, рваная плоть в траншеях, и черная тень на закате. Турки отошли. Рущук остался за нами.

Подскакавший Марков был краток:

— Пленные?

— Более четырех сотен, — доложили.

— Потери?

— Около восьми сотен, включая убитых и раненых.

Он молча кивнул. Потом взглянул в мою сторону.

— Ваши пушки сделали свое дело, инженер. Это не игрушки. Передайте благодарность тем, кто наводил. И пусть доложат, где можно ускорить перезарядку.

Грохот раскатов перекатывался от лощины до реки в течение всего дня. Рубились на саблях, кололи штыками, разряжали друг в друга мушкеты. Конники давили янычар, а пехота наседала со всех флангов. Постепенно знамен стало все больше русских. Еще несколько залпов, еще громыхнули батареи, и дым стал рассеиваться. К обеду бой утих. Кутузов присел у походного стола, перед ним разложили карту.

— Вот теперь, — сказал он, указывая на левый изгиб Дуная, — теперь они не поднимутся.

Посмотрел на меня, отыскав взглядом в числе офицеров. Подозвал:

— Твой прибор сыграл свою роль, Григорий Николаевич. Помни, голубчик: ты теперь тоже отвечаешь за жизнь солдат.

Я поклонился. На людях он был официален со мной.

Позади уже начинали хоронить павших. Земля над Рущуком дымилась и была еще горячей. Ворон не было. Они улетели куда-то дальше, видно, почувствовав, что история снова изменила свой виток эволюции.

Изменила туда, где я уже не знал, что будет завтра.

* * *

После Рущукского сражения наступила тишина, не похожая на победную. Турки отступили, но это было не бегство, а отступление с расчетом. Они не бросили оружие, не сложили знамен, а просто залегли, будто готовились снова вцепиться. Мой хозяин не торопился. Ждал. Ночь после боя выдалась влажной и душной. Мы остались на высотах за Рущуком. Батареи еще дымились, земля была разбита в пыль. Кровь, глина, рваные шинели. Молчаливые фигуры солдат двигались между окопов, перебинтовывали раненых, искали выживших. Трупы турок лежали в росе. Мертвые лица в полумраке напоминали о том, как все зыбко: еще утром стоял живой враг, а уже вечером представлял собой бесформенное мясо, глядящее в никуда.

На рассвете разведка получила точные донесения. Турецкие войска начали перегруппировку у Шумлы, к юго-западу. Шли туда с обозами, стягивали подкрепления, не теряли надежды. Главнокомандующий был спокоен. В штабах кипела работа, начались совещания, рисовались новые схемы движения войск. Генерал Ланжерон, вечно сдержанный и точный, теперь даже не скрывал уважения:

— Михаил Илларионович ведет войну не по уставу, а по разуму. И в этом его сила.

Я представил себе, как турки, подгоняемые янычарскими командирами, выстраивают новые редуты. Как бьют в барабаны. Как в Шумле, в сырых подвалах, отливают ядра…

Тем временем моя система платформ наведения, хоть и дала себя зарекомендовать, требовала доработок. Слишком много зависело от погодных условий, неровностей рельефа, квалификации наводчиков. Я понимал, что ее потенциал огромен, но довести все до ума не хватало времени. Проверял батареи, говорил с артиллеристами, собирал замечания, зарисовывал улучшения.

Один из унтер-офицеров, седой малый с бронзовым лицом, поделился:

— У вас, барин, не платформа, а диво дивное. Наводим как по линейке. Только бы еще стрелка на уголке стояла поярче, а то в сумерках путаемся…

Я записал. Это было важно.

Армия укреплялась. Михаил Илларионович приказал выстроить защитную дугу вокруг Рущука, но не для обороны, а, скорее, для удержания пространства. Войска заняли ключевые высоты, расширили обозный путь, подтянули резервы. С каждым днем командующий действовал все решительнее. Но все это делалось медленно. Нарочито медленно. В этом был его замысел.

— Война с турками, — сказал он мне однажды вечером, — это как ловля рыбы у нас в Горошках. Помнишь? Не нужно рваться вперед. Надо дать ей самой клюнуть, почувствовать наживку, и только потом рвануть на себя. А пока пусть плескается.

В этом ожидании прятался ум полководца. Армия училась терпению. Училась точности. Впервые я видел, как артиллерия оказалась не просто ударной силой, а еще и инструментом разума. Мои платформы стали частью этого инструмента. Мои чертежи, когда-то ночью выведенные в Вильно, теперь были скопированы в трех экземплярах, и один из них лежал у Ивана Ильича. Второй в штабе Дунайской армии. А третий — у меня, завернутый в брезент, всегда рядом.

На мой взгляд, пока я был в теле Довлатова, Михаил Илларионович всегда чувствовал, когда пора отступить, чтобы вернуться с большей силой. А теперь ощущение было совсем иное: не отступление, не бегство, а переход в новый, куда более тонкий, опасный пласт войны. Именно той секретной войны, что велась уже не в поле, а в кабинетах, между рескриптами, подписями и кулуарными разговорами.

Бухарест торжественно и пышно встретил победителя турок. Несмотря на зимнее время, на улицах стояли толпы народа. Два дня город был иллюминирован, пылали факелы, взрывались петарды. На площадях и главных улицах висели десятки красиво написанных транспарантов, на разных языках восхваляющих Кутузова. Русского генерала сравнивали со львом, орлом, барсом, но еще чаще называли знаменитым греческим полководцем и дипломатом Фемистоклом.

На второй день в честь него был дан большой обед, а вечером мы посетили роскошный бал. Кроме высших гражданских чиновников, приветствовать полководца явились знатные бухарестские жители и их жены. Куконы кокетничали с русским главнокомандующим, восхищались тем, как он посвежел за лето на Дунае. Михаил Илларионович благодарил, улыбался, а думал иное. При ярком свете люстр и канделябров в этих чистых, прекрасных зеркалах дворца я отлично видел, что, он наоборот, постарел за лето: победа над турками не давалась даром.

— Ах, господин генерал, какой у вас мундир в орденах! — слышались томные стоны барышень.

— А вы, графиня, право слово, затмеваете своей красотой половину Европы, — склонялся в поклоне командующий.

— Отчего ж только половины? — кокетливо прикрывалась та веером.

— Прошу простить старого служаку, мадам. Конечно же, всю целиком, никак не меньше!

Нас поселили в том же особняке, в котором мы жили весной. Наконец-то можно было пожить в нормальных условиях: спать на