Адъютант Кутузова. Том 2 - Анджей Б.

Я посветил карманным фонариком своего образца, при виде которого у архивариуса поползли вверх брови. Такие фонарики мы не запускали еще в серийное производство. Их имели только самые близкие в окружении хозяина. Наведя луч, я посветил на штабеля. Один из стволов был гладкоствольным, но чуть удлиненным, с особым раструбом. Еще не нарезной, но уже намекал на будущие системы Грайбовля и Круппа. Метка на клейме гласила: «Опытное. Утверждено К–Д».

— Проверяли на учебном полигоне, — покопался в гроссбухе писарь. — Дальность выстрела до тысячи пятисот шагов. Прицельность выше обычной гаубицы. Взрывоопасность на среднем уровне. Отклонения в пределах одного деления по круговому сектору. Но вот что странно…

Он замолчал и снял с полки коробку с обломками шрапнели.

— Это вытащили из бруствера. При взрыве осколки распределяются иначе, не как у старых зарядов. Словно бы разброс не хаотичный, а направленный.

Я вздохнул. Не все из будущего можно было воспроизвести здесь и сейчас, но даже эта простейшая конструкция, с точно обработанными шрапнельными гильзами, уже меняла ход сражения. Главное, подбираться ко всему медленно. Постепенно. Без рывка, чтобы не испугать тех, кто и так сомневается в каждом шаге.

— Передай Михаилу Ларионычу, — сказал мне Иван Ильич, — что для массового выпуска нужно выделить еще хотя бы два токарных станка и пару десятков учеников. Я сам проверю подготовку мастеров. Без этого даже чертеж не спасет.

В тот же день вечером, когда я вернулся в квартиру на Шпалерной, где мы теперь жили с Кутузовым, пришла политическая сводка. Принес ее новый офицер из канцелярии, адъютант в ранге поручика, с тонкими пальцами и лицом человека, привыкшего не спорить, а фиксировать.

— Имя твое как, братец? — спросил Михаил Илларионович, оглядывая его поверх очков.

— Князь Александр Дмитриевич Голицын, Ваше Сиятельство. По ведомству назначен временно в ваше распоряжение, — отчеканил тот, чуть склонив голову.

Имя было известным: все-таки ветвь от главной фамилии, вероятно, младший сын откуда-то из провинциальных гнезд. Но в глазах читался ум и предельная осторожность. Такими и надлежало становиться тем, кто окружал моего хозяина в столице. Особенно теперь, когда бродят всякие там «аракчеевы»…

— Уж прямо-таки и князь-батюшка? — пошутил Михаил Илларионович. — Скока годочков-то стукнуло, соколик?

— Двадцать четыре, ваше высокопревосходительство.

— Можно по имени отчеству, голубчик. В кругу близких я лишь старше тебя по званию и по возрасту.

— Так точно.

А у меня промелькнули воспоминания. Двадцать четыре. Именно столько мне было, когда я, еще вестовым, а потом ординарцем, впервые появился в теле Довлатова, когда хозяин был еще капитаном. Божечки, сколько времени-то утекло! Как там в моем мире жена и дочурка? Все еще проживают тот день, когда меня затопило волной? Сколько там пронеслось минут, в то время, как тут миновали уже десятилетия. Канули в вечность Екатерина с Потемкиным. В небесную высь вознесся Суворов. Проломили табакеркой затылок государю Павлу Петровичу. На престол взошел Александр, а я…

А я все еще здесь.

* * *

В донесении от внешней разведки, полученной из штаба, говорилось о сближении Франции с Австрией. Вена молчала, но мобилизация шла. Пруссия лавировала — в Берлине вновь вспыхнули слухи о возможном «восточном союзе» с Наполеоном. Александр тихо сидел в углу. Но тишина в Петербурге была обманчива. Как по мне, то она скрывала явную неготовность к каким-либо военным действиям.

Письмо Платова доставили на следующий день. Круглая сургучная печать, донской орел. Внутри всего несколько строк, адресованных командующему:

«На рубежах беспокойно. Французские офицеры замечены в Бессарабии под видом купцов. Пришлите распоряжения» .

Было и второе письмо, лично мне:

«Дорогой друг и соратник, донские казаки в недоумении: порох твоих гранат, что мы получили через Инженерный департамент, слишком чувствителен. Сработал в конном строю, ранил троих. Нужно разъяснение. Быть может, партии подменили?»

Я чертыхнулся. Это несло угрозу не только технике, но и мне. Ошибка с калибровкой или снаряжением могла стать поводом для новых проверок.

Кутузов отложил письмо, с минуту сидел молча. Потом взял перо и, не спрашивая никого, начал писать ответ.

— Аракчеев все еще молчит? — спросил я тихо.

— Молчит, — кивнул он. — Но это не значит, что он спит.

Мы оба понимали, что 1812 год будет встречать нас новыми грозными событиями.

Мороз в тот год пришел в Петербург рано. На полигоне, где раньше гулял только ветер с Невы, теперь грохотали холостые заряды. Пламя вырывалось из жерл опытных орудий, отзываясь эхом по снежным крышам казарм. Мы с Резвым стояли в стороне, наблюдая.

— Подача заряда! Поджига-ааай! — командовал унтер-офицер.

БА-ААМ! — шарахнуло выстрелом.

— Пер-резарядка!..

Резвой, обмотав лицо шарфом, наклонился ко мне:

— Лафет все еще уводит влево, Гриша. При полной отдаче, как я разумею, сдвиг на полтора градуса.

— Пропорцию клина изменим. Крепеж в заднем узле поправим. Я чертежом ночью займусь. Иван Ильич, находясь рядом, наблюдал, как дым оседает на снег. Обучение артиллеристов шло быстрее, чем я надеялся. Старые расчеты, привыкшие к пудовым ядрам и медленному темпу стрельбы, сперва смотрели косо. Но когда на учениях новая пушка условно «пробила» щит на полтора кабельтова дальше, чем аналогичная гаубица, даже хмурый прапорщик Ляпунов закусил губу, хмыкнув в кулак:

— Да это ж… прямо как по-книжному! — пробормотал он. — А книги эти, видать, у вас какие-то… м-мм… заморские, чтоли-ца?

Чем больше шло учений, тем меньше становилось у нас врагов на нижних ступенях армии. А вот сверху…

Слухи о «новом заведении», где артиллерию обучают по каким-то «другим способам», дошли и до тех, кто считал себя наследниками строгого порядка еще павловских времен. Начались странные визиты. На третий день пришел подполковник Сиверс, такой себе важный чин из инспекторского корпуса, с манерами гордого следователя.

— Вам, господин Довлатов, не кажется ли, что вы излишне опережаете действующие уставы? — спросил он в лоб.

Я посмотрел на его мундир, на нахальную улыбку.

— Мне кажется, господин подполковник, что устав, это средство, а не цель. Уставы пишут на бумаге, а порох пишут пламенем. Пусть решает Кутузов.

Он ушел, ничего не ответив. Но вскоре мне передали, что в Гвардейском корпусе обсуждают «влияние Довлатова» на старую артиллерию.