Адъютант Кутузова. Том 2 - Анджей Б.

душным. Хотя за окном зима, а метель гудела по Никольской, в комнатах было ощущение, будто окна давят снаружи. Я толкнул дверь, прислушался. Ни звука. Вроде бы все, как оставлял. Только…

Я знал, что не оставлял бумажные листы на подоконнике. Я не использовал эту чернильницу утром. И не мог оставить перо, брошенное острием к моему рабочему креслу.

— Были, — прошептал я под нос. — Не воровали. Искали. Что именно?

На подушке лежал лист. Такой же, как тот, что получил у реки.

«Мы следим за вами. Не показывайте вида, что озабочены чем-то. Продолжайте свои чертежи» .

На полях странная метка. Полукруг с чертой и точкой. Что-то между масонским знаком и заводским клеймом.

Я сел. Грудь сдавило. Мысленно выкрикнул:

«А не пошли бы вы к черту, поганые морды? Я остаюсь с Кутузовым!»

…Следующее утро началось с вызова в Арсенал. Иван Ильич уже был там: выглядел усталым, но твердым.

— Гриша, Михаил Ларионыч прислал курьерскую почту. Просит, чтоб мы поехали в Коломну. Там мастер, с которым мы еще при Суворове работали. Я навел справки. Кованые затворы, нестандартные стволы, он все помнит. Только говорить надо перед ним шепотом: старик стал подозрителен, будто чует, что все горе идет от людей.

Я кивнул. В дороге будет время подумать. Но тут подошел Голицын:

— Получили новую почту с посыльным.

Протянул пакет с сургучной печатью.

— Узнаю донского орла. Письмо от Платова? — спросил Иван Ильич.

— Так точно, — стал я читать. — Говорит, «враг не только у границ». А еще документы, будто французы интересуются чертежами новой русской артиллерии. И кто-то в Австрии уже начал копировать наши проекты.

Мы перебрали бумаги. Один взгляд, и сразу стало понятно: за этим не просто французская разведка. Тут подключились ученые мужи самого императора. Формулы были изменены, но структура моя. Точнее, из моей прошлой жизни. Кое-что я чертил на заводе, еще там, в своем времени, мечтая, что когда-нибудь пригодится. А теперь, вот они, эти строки, в руках у неизвестных людей, по ту сторону границ, уже, считай, в самой Европе.

Поездку в Коломну пришлось отложить.

Письмо Платова мы перечитывали втроем, как конспект перед экзаменом: Иван Ильич, Голицын и я сидели за длинным столом, как в кабинете при Арсенале. На бумаге не было ничего лишнего, все точно и сдержанно: местоположение, даты, маршрут вестовых и ссылки на показания пленных. И все же между строк сквозила тревога, словно сам Платов не знал, с чего именно начать беспокойство.

— Не только границы, но и головы, — пробормотал Иван Ильич. — Привыкли мы думать, что шпионы воруют планы, а тут… будто чужие инженеры заглядывают тебе в мозг.

— Или кто-то, кто когда-то был ближе к моим записям, чем положено, — добавил я, вспоминая старые бумаги, что хранились в канцелярии при Гатчине. — В Москве мы не одни. Но и в Вене, выходит, тоже есть умы, способные нас понять…

— И опередить, — добавил Голицын.

Как и вчера, решено было не ехать в Коломну. Вместо этого отправили гонца со схемами, только самыми базовыми, теми, что не позволяли воссоздать устройство без ключевых принципов, спрятанных в моей голове. Сами же остались в Москве, и именно здесь предстояло пережить первые удары будущей бури.

На следующий день нас вызвали в Главное артиллерийское управление. Каменный корпус, где мы проходили к залу Совета, дышал холодом и казенным недоверием. На лестнице я заметил незнакомых офицеров, в серых мундирах, без родов войск. Не маскируясь под преподавателей или снабженцев, они просто стояли, наблюдая.

Внутри, за длинным дубовым столом, собралось человек пятнадцать. Среди них старые лица, вроде генерала Сиверса, профессора Новицкого и одного из князей Мещерских, но были и новые, молодые, с французскими манерами и холодными взглядами.

— Григорий Николаевич, — позвал меня один из членов Совета, — поступили бумаги из Берлина. Прусский корпус артиллерии сообщил о ряде «необычных экспериментов», проводимых в окрестностях Познани. Там появилась некая пушка, м-мм… с казенной частью, как на ваших схемах.

Я учтиво кивнул, уже зная всю подноготную из записок.

— Это подтверждение тому, — продолжил он, — что ваши идеи распространяются. Через границы, через дипломатов, через людей. Вопрос только, через каких?

На стол легли еще бумаги. Шифровки. Перехваченные письма. Все говорило о том, что началась не просто охота за чертежами, а началась гонка за умами. И мой ум, каким бы он теперь ни был — Довлатова, или все еще того инженера с конца двадцатого века — оказался в центре этой гонки.

Вечером, уже в квартире при Арсенале, я нашел в дверях очередную записку. Бумага пахла сухой лавандой: этаким ароматом, больше похожим на французские духи, чем на чернила.

«Господин Довлатов. Приглашаем вас на частную беседу. Конфиденциально. От лица интересующихся вами ученых кругов Европы. Место: Лефортовский сад, западный павильон. Завтра, после отбоя. Мы не желаем зла. Мы хотим понять» .

Письмо было без подписи, но на конверте тот самый масонский символ: полукруг, черта, точка.

Я сжал лист, не зная, смеяться или кричать от злости. И только одна мысль застряла в голове: если они хотят понять — значит, уже поняли больше, чем надо.

На следующий день я отправил Голицына с срочной почтой в Гатчину, под предлогом сверки схем. Иван Ильич остался со мной, хотя было видно: он все чувствует, даже если молчит. Ну и пусть. Главное, что доверяет.

До вечера вся работа валилась из рук. Сидя в пустой аудитории, я вертел в руках чертеж затворного механизма. Странное чувство: словно ты не инженер, а игрок в шахматы, только фигуры не на доске, а в чужих головах. И вот одна фигура уже стоит в Лефортовском саду, ждет меня. Придешь, значит попадешься. Не придешь, значит упустишь то, что можешь узнать.

— Мы пойдем вместе, — сказал Иван Ильич, когда я показал письмо. — Только, как в прошлый раз, я буду в тени. А ты вроде как гость. Пусть думают, что ты один.

Так и сделали.

Ночь была морозная, под ногами скрипел лед. Сад был пуст, как и положено в это время. Только в глубине павильона горел