Адъютант Кутузова. Том 2 - Анджей Б.

— А вы откуда знаете, прелестная барышня?

— На площадях и в театрах судачат. Будто бы обедают вчетвером: Аракчеев, Зубов, Лопухин и какой-то француз с министерским визитом. Нам это будет полезно?

— А что говорит сам Аракчеев? — бросил я.

— Ничего не говорит. Он в эти игры играет давно, иногда с королями, иногда с полководцами, а теперь и с французами.

Мы сидели в теплой беседке у стен театрального зала, встречаясь иногда для светских бесед. Люция ждала от меня какого-либо решения насчет сотрудничества с ее хозяевами, но я медлил с ответом, предпочитая видеть в ней не лазутчика, а прелестного друга. Может, черт побери, и нечто большее, ведь влечение было от тела Довлатова, а не от меня самого, человека двадцатого века, у которого в том мире осталась жена с милой дочуркой.

Михаил Илларионович смотрел на нашу интимную связь, как смотрит добродушный отец на проказы влюбленного сына. По сути, я ведь таким и был у него, почти что сыном, так как прошел с ним все взлеты и падения его трудной карьеры. Только мне, Ивану Ильичу, Резвому и Платову он мог доверить свои сокровенные планы. Вот и Люция приглянулась ему не как сотрудница чужой разведки, а скорее, как прелестное дитя, вошедшая в жизнь его адъютанта.

Но это все лирика. События продолжали сыпаться как крупа в решето. После встречи с Люцией, к утру пришла еще одна новость. Камергера одного из бывших посольств Австрии задержали с запиской, где упоминалось «новое русское оружие».

— Стало быть, слухи, это уже не просто слухи, соколики мои, — поделился Михаил Илларионович за ужином.

— Если уже дошло до Вены, то тут будут давить, — коротко сказал Иван Ильич. — Сперва чертежи исчезают, потом полетят наши головы. Но мы-то с тобой, братец, упрямые, правда? — хлопнул меня по плечу.

Я тоскливо глянул в окно. Каменный Петр казался мраморным исполином, а здание Министерства было чернее обычного. И будто в подтверждение наших неспокойных мыслей, в конце недели я снова получил письмо, которое, как и прежде, было без подписи. Только строка:

«Люция будет на балу. Она спросит вас о терминах баллистики. Вы ответьте: „Ветер всегда дует с запада“. Тогда мы поймем, что вы готовы сотрудничать».

* * *

Утро выдалось ясным, с морозцем. Сугробы, что еще позавчера были рыхлы, теперь подмерзли, а хруст под сапогами раздавался такой, будто кто-то разбивал тонкое стекло. Я стоял у окна, не торопясь, глядел на заснеженный сад. В кабинете пахло березовыми поленьями, смолой, бумагой. Камин потрескивал, отбрасывая дрожащие тени на карту, разложенную на столе. За окном по двору уже ходил денщик Нечипор, пиная валенками снежные комья. Готовили экипаж.

— Все-таки пойдешь? — спросил Иван Ильич, войдя в столовую.

— Упустим шанс, и в следующий раз с нами заговорит уже не Люция, а кто-то потяжелее в их артиллерии.

— Ну, заговорят, так и ответим. У нас ведь теперь, братец, и «гармата» твоя, и чертежи, и проект того самого «многоствольного шустрого орудия», как ты его звал.

— О том и речь, Иван Ильич. Иной раз и сам боюсь того, чего наизготовял для армии.

— Не боись, Гришенька. — Подошел ближе, взял письмо, что я снова держал в руках, как раз то самое, где была фраза-пароль. Перечитал себе под нос:

— «Ветер всегда дует с запада» … Хитро. А ты не думал, что если это ловушка?

— Думал. Потому и иду.

— Тогда я еду с тобой. И попрошу, сударь, без споров, — улыбнулся, заметив мой жест протеста.

Вошел Резвой, уже одетый в парадную форму, с такой себе легкой небрежностью, которая ему как-то шла.

— Карета готова, господа. Кучер Митрофан доложил, что подъем у дома, где будет бал, с трех сторон охраняют жандармы. Видимо, и ценные особы там будут.

— Или слишком опасные, — добавил я. — Тайные вестники французской политики.

— Ты уверен, что хочешь говорить эту фразу? — спросил он.

— А что, у нас есть другой путь?

Он пожал плечами. Мы все понимали, что начиная с этого момента, отступать будет нельзя. Если уж игра началась, то ставки выставлены. И, как говорил Михаил Илларионович, «на поле боя бывает, кто первым дрогнет, тот и проиграл».

Сами сборы заняли больше времени, чем хотелось бы. Мундир лежал на кресле, гладкий, как полотно. Его мне, по обычаю, подготовил Артемий, один из новых слуг, набранных в Москве. Осторожный, молчаливый, безупречно вежливый, и потому чуть подозрительный. Мы так и не поняли, сам он пришел или его прислали?

— Господин поручик, — сказал он, поправляя ворот, — позволю себе заметить, что булавка на вашем платке не от вас.

— Что?

Он вынул шпильку, на которой различалась крохотная гравировка, почти незаметная. Буквы «R. G.».

— Где ты взял этот платок? — спросил я резко.

— Мне его передал камердинер с Поварской. Сказал, мол, обычай такой тут московский, дарить господам свежие платки к балу.

— Иди, — тихо сказал я.

Когда он вышел, я бросил платок в огонь. Пусть будет паранойя, но лучше так, чем носить на шее чей-то чужой амулет. Кто его знает, что обозначали те буквы. Может сглаз какой, а может и порча, бесы бы взяли этих лазутчиков.

— Пора, — сказал Резвой, не заметив, как я швырнул платок в пламя камина.

Мы вышли. Карета покатила медленно. Сани и экипажи уже теснились вдоль особняка, где давали бал. Дом принадлежал купеческой вдове, чьи связи тянулись от московского масонского кружка до французского посольства времен еще прошлого века. Теперь в нем собирались те, кто предпочитал политику с европейскими сплетнями. Слуги в серебристо-белых камзолах проворно снимали шубы и меха. Внутри было жарко, почти душно, пахло свечами, вином, духами и нагретым бархатом. Скрипка звенела в такт с фаготом, а голоса выписанных из Европы певцов вплетались в музыку, как бывало еще при Екатерине. Странно, что нынешний государь позволял такие, в общем-то, сходки, если здесь применимо изречение моего двадцатого