Адъютант Кутузова. Том 2 - Анджей Б.

— Напротив, голубчик. Москва, это еще не опала. Сдается мне, Бонапартий целит свой глаз на нее, нежели на город Петра. Поезжай. Делай, что умеешь. И… — он как всегда забавно подмигнул зрячим глазом, — не подпускай к себе никого из департамента внешней разведки. Там, говорят, пошли утечки.

Повернулся к друзьям-офицерам:

— Иван Ильич тебе там поможет. И молодой князь Голицын поедет с тобой. В Москве сейчас ты нужнее, нежели здесь. А мы тут как-то сами, с божьей помощью.

В ту ночь я не спал. Меня снова тянуло к чертежам. Новая идея родилась прямо как в цеху моего родного завода, еще там, в моем времени. Механический затвор, предохраняющий казенник от воспламенения при неплотной герметизации. То, чего не хватало на испытаниях в Гатчине.

Голицын вошел под утро.

— Все готово, Григорий Николаевич. Повозки, бумаги, люди. Отъезжаем?

Я посмотрел на часы. Тик-так, тик-так. Время снова поворачивалось ко мне другим боком. Там, в будущем, где-то в моей жизни, шла обычная зима. Дочка рисовала, жена пекла блины. А я…

А я ехал в Москву, чтобы научить кого-то выжигать линии новой войны на карте Европы.

По выезду из столицы мороз стал мягче: то ли показалось, то ли в самом деле питерский пронизывающий ветер остался за спиной. Мы шли с обозом не спеша. Дня за четыре миновали Тосно, потом Любань. Лошади утомлялись, а Иван Ильич по ночам бормотал во сне формулы, которых я ему не рассказывал. В пути мы перебирали в уме проект усовершенствованного запального устройства для легких батарей. Бумаги у меня забрали в Комитете, но формулы держались в голове, как будто память перестала нуждаться в чернилах. Это даже пугало. Иногда я ловил себя на том, что думаю сразу в двух потоках: один — мой, человеческий, с сомнениями и чувствами, второй — как бы вычислительный, точный, холодный. Мозг Довлатова был податливее, чем я ожидал.

— В тебе будто живут два человека, братец-поручик, — шутил Иван Ильич, когда Голицын менял коней у очередного тракта.

На пятый день остановились на постоялом дворе близ Вышнего Волочка. Запас продовольствия требовал пополнения, да и людям требовался отдых. Пока второй адъютант договаривался с местным старостой о фураже и соломе, а Иван Ильич пил чай в каморке почтовой станции, я решил пройтись к реке.

Снег скрипел глухо. Я уже собирался возвращаться, когда рядом с кустами у обрыва заметил фигуру. Плащ. Капюшон. Лошадь неподалеку, без седла. Стоял человек, явно не местный.

— Доброе утро, господин офицер, — проговорил он. — Позвольте слово.

Я прищурился:

— Вы кто?

— Курьер из Варшавы. Имя не имеет значения. Важно, что я должен передать.

Он достал сложенный лист и протянул мне.

— Не читайте здесь. Не показывайте сопровождающим. Только в одиночестве. И будьте осторожны, господин Довлатов. Люди, интересующиеся вами, не только российские.

Он исчез, не убегая, а словно растворяясь в сыром утреннем тумане. Через минуту я стоял один. Сжатый лист бумаги мелко подрагивал в руке.

Читал я его уже в повозке, накрывшись шинелью. Ровный, аккуратный почерк. Писано явно не от руки крестьянина, ни по-военному, ни по-дворянски. Печатные буквы, точно как на машинке и, причем, сразу виден французский след.

«Сударь, вашими конструкциями и разработками интересуются весьма высокопоставленные лица в Европе. Будьте готовы в Москве. К вам подойдут» .

И все. Ни подписи, ни даты, ни адресата отправителя. Я перечитал раз, другой. Потом сунул письмо в кожаный футляр для очков и прижал к груди. Мне вдруг стало холодно. Не от зимы, а от того, что это был не сон . Кто-то уже знал в самой Европе. И теперь этот кто-то взял и влез в мою жизнь. Точнее, в жизнь адъютанта Довлатова. Раньше были аракчеевцы, потом французские лазутчики. Потом вроде бы оставили в покое. Неужели снова? А теперь кто? Уж не из самого ли штаба Наполеона?

При таких мыслях голова пошла кругом. Голицын, залезая в повозку, спросил:

— Все в порядке, Григорий Николаевич?

— Да. Только теперь мы в Москве будем не одни. И работать будем быстрее.

Сомневаюсь, чтобы он понял смысл моего изречения, но сейчас было не до разъяснений. Иван Ильич, промолчав, как-то странно посмотрел на меня и махнул рукой кучеру:

— Трогай!

* * *

Москва встретила нас привычной вязкой суетой. В Комитет уже знали о нашем прибытии, пригласив в Арсенал, где устраивалась временная лаборатория при артиллерийском училище. Все выглядело так, будто ничего необычного не происходило: рапорты, бумаги, сметы. Но я видел, как в окна учебного корпуса через раз проскакивают незнакомцы в серых мундирах, как появляются курьеры, не проходящие через наружную вахту. В один из вечеров ко мне подошел капрал и передал записку:

«Готовьтесь. Скоро вам нанесут визит. Никому не говорите» .

В ту ночь я не ложился. Разложив перед собой чертеж новой станковой мортиры, смотрел на линии, пытаясь отвлечься. Не вышло. Мысли кружили, как мотыльки вокруг свечки.

Утром заглянул князь Голицын:

— Григорий Николаевич, поступило распоряжение: готовить курс обучения младших офицеров по новой артиллерии. И, кроме того, — он понизил голос, — вы включены в состав Особого совета при Департаменте военных изобретений.

Я усмехнулся:

— Сначала пишут анонимки, потом включают в Совет?

Голицын не понял шутки. Только пожал плечами. А вечером, за ужином, Иван Ильич протянул мне свернутый листок:

— Это с почты. Пометка: «Срочно». От казачьего атамана.

Я развернул. Узнал почерк Платова:

«Григорий Николаевич, слухами земля полнится. Войска Бонапарта уже наготове. Но не это тревожит. Наши дозоры видят, что французы ищут не только дороги. Они ищут людей. По именам. Твоя фамилия среди них» .

Теперь стало ясно, кто именно интересуется мной. Все возвращается на круги своя, как сказал бы Михаил Илларионович.

* * *

Ночной воздух Москвы был тяжелым и