Адъютант Кутузова. Том 2 - Анджей Б.

Между тем снег в Петербурге все не прекращался. Столица, казалось, дышала через плотно закрытые окна. Слухи о наступлении Наполеона появлялись и исчезали. Кто-то шептал, что весной граница двинется. Кто-то, что французы уже купили половину Бундестага. А я сидел в кабинете, где передо мной лежал лист. На нем я разрабатывал новый проект примитивной лампы накаливания. Чем черт не шутит, а вдруг это будет началом нового витка эволюции? Вдруг после всех моих военных разработок, что уже стали внедрять в войска, эта лампа создаст альтернативное русло в ходе истории?

Над этим стоило поразмыслить.

В следующий раз встреча с Люцией произошла не на балу, не в приёмной и даже не на прогулке. Все устроили через антикварную лавку у Сенной, где торговали, казалось, всем, кроме книг. В витринах лежали сломанные глобусы, обгоревшие карты, ветхие парики, коробки с пуговицами, перья павлинов и рамки от давно умерших портретов. Люция стояла у полки с фарфоровыми фигурками.

— У вас есть что-то для меня? — спросила она, не поворачивая головы.

Я извлек из кармана плотный конверт. Бумага была пожелтевшая, старая, и по краям нарочно надорвана, чтобы «там», в неприятельском стане, создалось впечатление ее ценности.

— Подача нового типа. «Система отталкивания на подпружиненном срезе».

— Работает?

— Работает великолепно. Только… один раз, — усмехнулся я. — Потом вся конструкция заклинивает, и если кто дерзнет применить ее в полевом бою, то весь расчет останется с носом. Ну, вы меня понимаете.

Она приняла конверт, спрятав за веером.

— Мои хозяева недовольны, что вы держитесь в тени.

— Идеальный агент, милая Люция, этот тот, кого считают глупцом. Пусть думают, что я чертежник и больше ничего.

— А если они решат, что вы опасны?

— Тогда я уже буду не нужен. А пока пусть строят.

В эту секунду мне удалось ее чмокнуть в щеку тайком от покупателей. Хихикнув кокетливо, ангельское создание попрощалось со мной, напоследок сжав руку. А для других мы просто разошлись в разные стороны, как будто нас и не было.

Вечером я вернулся в мастерскую. В ней как всегда пахло лаком, древесиной и той особенной пылью, которая остается после новых изобретений. Полковник Резвой сидел у печки, растирая ладони.

— Ну что, батенька, пора бы уже удивить меня. Сколько можно возиться с этой блямбой?

— Не блямба, а лампа, — сказал я, поправляя медную оправу. — А вот и наш источник.

Я повернул ручку динамо-машины — ту самую, что собрал из железных обломков, старого якоря и проволоки, которую выпросил у одного почтенного немецкого часовщика. Шарик из темного стекла внутри засветился. Сначала робко, как искорка, потом все ярче и ярче. Вольфрамовой нити в этом столетии еще не было, но у меня был закопченный угольный стержень, вот он и зажегся.

— Матерь Божья, — прошептал тот, отшатнувшись. — Да вы, сударь, прометеевы дела творите…

— Пока еще нет. Пока только искра. Но скоро она будет светить дальше, чем можно будет увидеть.

— Господи Иисусе, — оглядываясь и крестясь, ушел он к себе. — Это ж надо такими бесовыми идеями отравлять себе душу…

Я чуть не взорвался от хохота. Маленькие пляшущие тени от примитивной лампы, впервые примененной в девятнадцатом веке, заставили меня вспомнить свою дочь и милую сердцу супругу.

С тем и лег спать.

А под утро Иван Ильич сунулся ко мне с кипой бумаг, в которых едва ли не половина была с сургучом и гербами.

— Матвей Иванович Платов наш отписался! — объявил он торжественно. — А коли уж Платов пишет не Кутузову, а тебе, братец, то дело не к добру.

Письмо было написано торопливо, неровно, словно писал он верхом, на скаку, да еще в бурю. Бумага пахла дымом.

'Григорий Николаевич,

Имею причины думать, что чертежи ваши не только попали в руки австриякам, но теперь у французов. Не исключаю, что среди поставщиков казенных металлов завелся у нас расхититель. Сдается мне, поручик Рейманов, замешан. Проверь при случае, братец. Между тем спешу сообщить, что у меня появились толковые казаки, перехватившие кое-кого на границе. Но нужен ты. Срочно. До весны успеть надобно бы, а то Бонапарт уже свое рыло показывает.

Прилагаю вырезку с подписью: узнаешь ли почерк?

— Твой Платов.'

Я разложил письмо, а к нему был приколот кусочек бумаги, иссеченной, будто вырезанной из старой записной книжки. Почерк был тот самый, что вел нас по следам булавки и формул: «R. G.»

Рядом стоял Голицын, только что вернувшийся от Кутузова. Погоны покрыты инеем, будто он пешком дошёл от Коломяжского леса.

— Его сиятельство велел вам немедля явиться. Недоволен, что письмо шло не через Штаб.

— А вы объяснили ему, что это письмо не для всех глаз? Я все равно бы ему показал.

— Объяснил. И заодно получил за вас нагоняй. Впрочем, Михайло Ларионыч улыбался, так что, видать, втайне гордится, я полагаю.

Хозяин принял меня при закрытых шторах. На столе рядом с ним лежал журнал наблюдений за передвижениями полков. По этим бумагам мне уже было видно, как новый виток времени начинает ползти по реальности. К примеру, многие соединения, что по официальным приказам должны были оставаться еще в Киеве или Могилеве, теперь по данным были уже у Вязьмы. И это, заметил я про себя — в январе! Видать, значит что? Значит, хронология продолжала смещаться вперед. Календарь обгонял сам себя по событиям.

— Петербург не готов к обороне, — бросил он взгляд на меня. — Не верят, дармоеды дворцовые. Думают, с первыми подснежниками все само собой рассеется. Потому и нужно, чтоб ты, Гришенька, подготовил оборонительные мастерские здесь, на Васильевском и на Фонтанке. Да чтобы в срок, голубчик. Чтобы, понимаешь, до марта.

— Мы едва собрали нужное по списку, Михайло Ларионыч. А к нам теперь все больше являют проверяльщиков.

— Это потому, что на вас с Иваном Ильичем донос.

— Ах, вот как?

— Синод интересуется, отчего это у вас по ночам горят странные огни и стекла вибрируют.

— А что мне отвечать?

— Отвечать не тебе, соколик мой ясный. Отвечать приходится мне.

С тем и отпустил, кивнув напоследок:

— Как изобретешь эту светящую комету у себя на столе, то мне не забудь показать. Глядишь, и глаз вылечится от дивного света…