Сорок третий - 3 - Андрей Борисович Земляной

Из-за таких хороших командиров у нас, блядь, никогда не получается жить в привычном говне. Всё время надо всё делать нормально. А это, между прочим, сильно утомляет.

— Угу, — кивнул Керис. — Был бы тупой мудак — лежали бы спокойно, пиздели бы, курили бы, техника сама отваливалась, люди дохли, а командование бы потом писало: «Обстановка сложилась неблагоприятно». Всем привычно, всем удобно. А тут нет. Тут старлей Ардор. Хер спрячешься.

С верхней койки свесился ефрейтор Рем, связист, худой как весенний хорёк.

— Я вам скажу страшное. Он, по-моему, даже мысли слышит.

— Это ты по своей линии знаешь? — тут же спросили снизу.

— Нет, по своей я знаю ещё хуже. Но глядит он иногда так, будто уже знает, кто именно проебал, просто ждёт, пока этот герой сам выйдет и признается.

— Самое херовое, — сказал Ларвис, — что обычно он прав.

Тут спорить никто не стал.

В казарме за стеной кто-то громко испортил воздух во сне. Наступила короткая пауза, потом кто-то тихо сказал: — О, беспокоящий[1] пошёл.

И снова пошёл смех.

— А мне он после карьера вот что сказал, — подал голос другой молодой, тот самый, который недавно впервые стрелял в человека в упор. — Я тогда стоял, меня трясло, руки как не мои, внутри всё холодное, а он подходит и говорит: «Ну всё. Теперь ты понимаешь, разницу между мишенью и человеком». И пошёл дальше.

— Нормально сказал, — кивнул Керис. — Да я сначала охуел, — признался тот. — Думаю: ну спасибо, блядь, поддержал. А потом… не знаю. Отпустило. Потому что без этой всей хрени.

— Какой «этой всей»? — спросил Нор.

— Ну… без «держись, сынок», без «ты не виноват», без вот этого. — Потому что он не бабка, — объяснил Ларвис. — И не священник. И не девка, которая тебя за ручку гладит, пока ты изображаешь тонкую душу. Он командир. Его задача — чтоб ты в следующий раз не встал столбом и не дал себя ебнуть просто потому, что внутри у тебя всё задрожало.

— Да, — сказал Рем. — У нас вообще армия не про утешение. У нас тут если тебя матом не послали, значит, уже очень любят.

— Или ты мёртвый, — добавил Нор. — Или так, — согласился связист.

Помолчали.

За окном скрипнул снег, где-то вдали хлопнула дверь, потом всё снова затихло.

— А правда, что он граф? — спросил один из молодых после паузы.

— Правда, — сказал Керис. — И что?

— И нихуя, — ответил за всех Нор. — Ты что думаешь, он по ночам на троне сидит? Граф он там, для бумаг, баб, дворян и прочих любителей сосать статус. А у нас он старлей. Злой, дотошный и с манерой смотреть так, будто ты уже заранее виноват. И, главное, чаще всего не зря.

— Не, ну всё равно, — не унимался молодой. — Граф и в казарме…

— Да ты поживи под ним с месяц, — посоветовал Ларвис. — И у тебя слово «граф» будет вызывать только одну ассоциацию: «О, блядь, идёт. Счас всем накатит на двухсотый калибр».

Снова поржали.

— Я сперва думал, — сказал Рем, — что вся эта история про Дворянское Собрание — солдатский трёп. Ну, знаешь, бывает: из одного отказа даме потом рождается легенда, как человек пол-столицы послал и выжил.

— А он?

— А он, похоже, реально послал, — связист довольно оскалился. — Причём так, что до сих пор помнят.

— За одно это можно уважать, — серьёзно сказал Нор. — Под пулемёт, конечно, тоже дело хорошее. Но вы попробуйте-ка толпу мамаш, своден и породистых дур послать так, чтоб потом ещё и в живых остаться. Это уже не храбрость. Это талант.

— Это не талант, — поправил Керис. — Это, братцы, особая форма военной подготовки. Называется «глубокое презрение ко всякой нестроевой хуйне».

— И к браку, — вставил кто-то.

— И к общественному мнению, — добавил Рем.

— И, по-моему, местами к самому человечеству, — подвёл итог Нор.

Ларвис потёр лицо ладонями.

— Да не. Человечество он, может, и терпит. Но выборочно. Пока ты полезен, не тупишь и не подставляешь других, ты для него, наверное, даже человек. А вот как только начинаешь творить всякую дичь, в его глазах сразу превращаешься в неисправный элемент, который надо либо чинить, либо списывать.

— Зато честно, — сказал молодой.

— Зато да, — согласился Керис. — Вот это, пацаны, и есть самая редкая штука. Он, конечно, тяжёлый как плита над братской могилой, но с ним всё ясно. Если выебал — за дело. Если похвалил — значит, реально заслужил, а не просто у начальства настроение с бодуна качнулось в светлую сторону. Если полез сам — значит, там действительно жопа, а не очередная показуха для рапорта.

— И если молчит, — добавил Нор, — лучше сразу вспоминать все грехи. От рождения.

Молодые опять прыснули.

Один, отсмеявшись, спросил:

— А вы его сами боитесь?

Ответили не сразу.

Потом Ларвис пожал плечами.

— Боюсь ли я, что он меня расстреляет? Нет. Боюсь ли я, что он заметит, если я начну лениться, тупить или плыть? Да. Потому что заметит.

— Во, — сказал Керис. — Правильный страх. Полезный. Не тот, от которого ссышься и бежишь, а тот, который не даёт тебе стать ленивой мразью.

— Или трупом, — буркнул Нор.

— Или трупом, — кивнул Керис. — Что в армии зачастую одно и то же, просто с разным интервалом.

С верхней койки снова свесился Рем.

— Я вот что вам скажу. Нам, по сути, повезло. Потому что старлей Ардор — не добрый. Не душевный. Не «отец солдатам». И слава богу. Самые страшные похоронки обычно приходят после очень душевных командиров.

— Это да, — отозвался Ларвис. — Душевный командир — это как тупой сапёр. С виду всё норм, а потом херак — и пол-взвода нет.

— Наш хоть без обмана, — сказал Нор. — Сразу видно: если уж наебнётся всё, то не по его халатности. А просто потому, что жизнь — говно, враг — сука, а мир вообще плохо приспособлен для существования личного состава.

Тут уже заржали даже те, кто до этого молчал и делал вид, что спят.

Смех прошёл быстро.

— Короче, — подвёл