Сорок третий - 3 - Андрей Борисович Земляной

Драгор кивнул.

— Поймите правильно. Он не мятежник. Не дурак с идеями. Не романтический болван, собирающийся спасать армию вопреки армии. Это проще. Таких видно за версту. И кончают они одинаково — или в могиле, или в штабе на бессмысленной должности. Но граф другой. Он служит по-настоящему. И именно поэтому представляет проблему. Потому что, когда человек не играет в службу, а реально служит, вокруг него, как возле фонаря сразу становится видно слишком многое.

— Например?

— Например, кто из командиров годами кормил личный состав сказками. Кто принимал технику по принципу «лишь бы сдали». Кто покрывал чужую лень из экономии нервов. Кто рисовал красивые отчёты о готовности подразделений, не выходя дальше курилки. Старший лейтенант одним своим существованием уже делает этим людям неприятно. А дальше будет хуже.

Генерал долго смотрел на него, потом тихо сказал:

— Ты говоришь так, будто предупреждаешь меня не о враге, а о хорошем офицере.

— Я и предупреждаю вас о хорошем офицере, — спокойно ответил Драгор. — Плохие у нас проблем не создают. Они создают потери. А хорошие создают трения. Очень болезненные для старых механизмов и горючих материалов.

За окном скрипнул снег под чьими-то сапогами. В коридоре хлопнула дверь, но сюда звук дошёл уже глухо.

— Что по психике? — спросил Дальгар.

— В смысле?

— В смысле, насколько он устойчив. Не снаружи. Внутри.

Драгор не ответил сразу.

— Ровный, — сказал он наконец. — Этакий трактор только что с конвейера. Собранный и очень жёсткий внутренне. И, по-моему, в принципе не ждущий ни от людей, ни от системы ничего хорошего без личного контроля. Это и плюс, и минус.

— Плюс понятен.

— А минус в том, что такие люди редко умеют вовремя останавливаться. Они тянут, пока держатся. Потом ещё тянут. Потом ещё. А потом либо становятся легендой, либо резко и некрасиво ломаются. Иногда внешне не сразу. Иногда продолжая командовать, воевать, улыбаться и говорить правильные слова. Но уже с трещиной внутри.

— Думаешь, у него уже есть?

— У всех нормальных офицеров после первых настоящих дел уже что-то есть, — сухо сказал Драгор. — Просто у одних это превращается в осторожность, у других — в злость, у третьих — в пьянство, у четвёртых — в красивую посмертную биографию. У Таргора пока, как я вижу, это ушло в контроль. Он всё держит хваткой. Людей, технику, себя, обстановку. Очень плотно. Подозрительно плотно, словно имеет огромный опыт, которому у него взяться неоткуда.

— И что предлагаешь с этим делать?

Драгор пожал плечами.

— Не мешать делать дело. Не перегружать показухой. Не тащить наверх раньше времени. Не давать кабинетным мудакам превратить его в воспоминания. И, если можно, иногда ставить рядом тех, кто не боится сказать ему неприятную правду. Не с позиции «я старше, слушайся», а с позиции «ты сейчас идёшь не туда».

— У тебя есть такие?

— Среди младших — почти нет. Среди старших… — Драгор подумал. — … если очень поискать, найдутся. Но немного.

Генерал налил ещё, на этот раз и себе, и Драгору. Тот молча взял стакан.

— А если короче? — спросил Дальгар. — Одной фразой.

Драгор посмотрел в тёмный янтарь напитка и сказал:

— Если не дать его сожрать своим и не позволить ему самому сгореть раньше срока, через несколько лет у нас будет не просто сильный командир, а очень дорогая проблема для врагов внешних и всех, кто привык жить чужими ресурсами.

Генерал выпил.

— Меня это устраивает.

— Меня тоже, — сказал Драгор.

— А потом?

— Потом начнётся обычное. Кто-то захочет его ускоренно тянуть. Кто-то, наоборот, притопить. Кто-то попытается использовать. Кто-то — женить, привязать, купить, встроить в удобную цепочку. Кто-то решит, что граф — это уже слишком жирно для одного человека. Вариантов много. Армия у нас большая, зависть в ней недорого стоит.

— А он?

— А он, если останется собой, многих разочарует.

Генерал усмехнулся.

— Уже разочаровал.

— Это пока мелочь, — сказал Драгор. — Светские курицы и обиженные бумажные души — не счёт. Я про серьёзных людей.

Дальгар поставил пустой стакан.

— Ну так и что предлагаешь?

Драгор впервые за весь разговор позволил себе лёгкую, усталую усмешку.

— Беречь, господин генерал. Настолько, насколько вообще можно беречь в армии офицера такого типа. Давать работу. Давать результат. Давать расти, но не втемную и не на парад. И очень внимательно смотреть, кто именно вокруг него начинает нервничать слишком сильно. Потому что, как ни странно, это будет не менее полезная информация, чем его собственные успехи.

Генерал подумал, потом кивнул.

— Значит, будешь смотреть.

— Я и так смотрю.

— Теперь ещё внимательнее.

Они выпили молча.

Потом Дальгар негромко сказал:

— Знаешь, что самое неприятное?

— Что?

— Мне он напоминает меня самого. Очень давно. До того, как я научился молчать там, где надо молчать, и обходить дерьмо там, где раньше лез напролом.

Драгор поднял на него глаза.

— Это плохо?

— Это… — генерал поморщился, подбирая слово, — … тоскливо. Потому что я помню, чем такие люди платят за прямоту, если вовремя не умнеют.

— А если умнеют?

— Тогда платят меньше. Но всё равно платят.

Драгор кивнул, принимая это как данность, не требующую утешения.

— Старший лейтенант Таргор — Увир, — тихо сказал он, — по-моему, из тех, кто умнеет не в сторону мягкости, а в сторону точности.

— Этого достаточно?

— Для противника — более чем.

— А для своих?

— Для своих, — Драгор пожал плечами, — как повезёт.

Генерал встал, давая понять, что разговор окончен.

— Ладно. Давай за ним по восемнадцатому протоколу.

— Есть.

— И если увидишь, что его кто-то пытается либо слишком быстро поднять, либо слишком тихо сожрать, — докладывай сразу.

— Буду.

— Даже если это кто-то свой.

— Особенно если свой, — спокойно ответил Драгор.

На этом они и разошлись.

Потому что оба достаточно долго прослужили, чтобы понимать простую вещь: настоящий враг сильного офицера далеко не всегда стреляет снаружи.

Иногда он сидит совсем рядом, пьёт из такого же стакана и улыбается куда вежливее, чем любой продавец в магазине.

Из кабинета командира бригады подполковник Драгор вышел не сразу. Постоял секунду в полутёмном коридоре, достал портсигар, но, подумав, убрал обратно. Курить хотелось невероятно, значит, разговор получился правильный.

Штаб к этому