Оператор - Максим Искатель

Отец смотрел на мать долго. Не лез с нежностями. Не строил сцен. Просто смотрел, как она жует сухой паёк на ржавой барже посреди бегства.

Потом тихо сказал:

— Марин.

Она подняла на него глаза.

— Что?

Он помолчал. Видно было, что слова у него сейчас идут через такую же ржавчину, как эта баржа.

— Прости.

Тишина легла сразу.

Даже Гера притих.

Мать не ответила сразу. Доела кусок. Проглотила. Потом сказала:

— Ты сейчас за что именно просишь? Давай не валить всё в одну кучу.

Вот за это я её и любил.

Потому что правда. Без красивой слюни.

Отец выдохнул через нос.

— За то, что не вытащил вас раньше. За то, что тебя забрали после меня. За то, что дети жили на могилах, которых не было. За всё это.

Она смотрела на него спокойно. Очень устало. Очень живо.

— Хорошо, — сказала она. — Это потом обсудим.

— То есть не послала?

— Я ещё слишком слабая, чтобы посылать как следует. Не обольщайся.

Он закрыл глаза на секунду. Потом хмыкнул. Почти без звука.

— Справедливо.

Лиза сидела между ними и смотрела то на одного, то на другую.

— Я даже не знаю, мне сейчас реветь или смеяться, — сказала она.

— Не надо ни того ни другого, — ответила мать. — Лучше воды дай.

— Вот. Это уже по-нашему, — пробормотал я.

Голос внутри тихо отозвался:

Уровень внешней угрозы временно снижается.

Прямого преследования по воде не фиксирую.

Рекомендуется краткий отдых.

— Слышали? — сказал я. — Даже она разрешила выдохнуть.

— Кто “она”? — спросила мать.

Лиза глянула на меня.

Отец тоже.

Чёрт.

Вот этого разговора мы пока красиво обходили.

— Внутренний модуль, — сказал я. — Та штука из узла. Она у меня в голове живёт и умничает по делу.

Мать помолчала. Потом спокойно спросила:

— И давно?

— С семнадцатого узла.

— А раньше сказать было нельзя?

— Мам, у нас как-то всё время стреляли.

— Тоже верно.

Отец устало усмехнулся.

— Привыкнешь. Главное, чтоб не болтала лишнего.

Голос внутри сухо сказал:

Замечание принято.

Лишняя болтливость снижена.

Мать моргнула.

— Она сейчас со мной разговаривала?

— Нет, — сказал я. — Это мне.

— Понятно. Тогда передай ей, что если начнёт командовать детьми, я её тоже построю.

Лиза захлебнулась смехом. Я закрыл лицо ладонью.

— Всё. Нет. Хватит. Я не вывожу.

Голос внутри после паузы ответил:

Угроза зафиксирована.

Новый приоритет: не раздражать Марину Крайнову.

Теперь уже даже Вера усмехнулась. А это дорогого стоит.

Баржу несло вниз по восточному рукаву.

Город по правому борту уходил медленно. То склады, то стены, то старые кран-балки. Сирены где-то ещё жили, но уже далеко. Над водой висел серый день. Холодный. Настоящий. И после всего подземного мне этот воздух казался почти чужим.

Гера сидел у кормы, держал связанную верёвку Коршунова и жевал найденный сухарь.

— Слушай, — сказал он пленному, — вот чисто из интереса. Тебя в детстве били? Или это ты сам таким вырос?

Коршунов смотрел на воду.

— Отстань.

— Нет, мне реально интересно.

— Гера, — сказала Вера.

— Что?

— Отстань.

— Ладно. Но я потом всё равно продолжу.

Я подошёл к Борисычу. Он стоял у края и смотрел на уходящий берег.

— Что думаешь? — спросил я.

— Думаю, что мы пока живы.

— Это я тоже заметил.

— И думаю, что теперь Романов не будет играть в тишину. Ты у него вылез в люди. С семьёй, с поясом, с архивом. Значит, дальше он будет давить уже не как канцелярская крыса. А как власть.

— Знаю.

— А ты?

Я посмотрел на воду. Потом на экран, который уже почти не видно. Потом на свою руку. Чёрт знает какая по счёту кровь за ночь успела засохнуть в сгибах пальцев.

— А я думаю, что устал убегать, — сказал я.

Он кивнул.

— Вот это уже дело.

— Но сначала выдохнем.

— Да. Сначала выдохнем.

И вот на этом месте баржа вошла под старый пролёт, где ветер наконец не бил в лицо так зло. Люди чуть осели. Кто-то присел прямо на палубу. Кто-то пил воду мелкими глотками. Кто-то просто смотрел на небо, как будто впервые за вечность.

Это не был покой.

Это была только щель в нём.

Но нам хватало и щели.

Потому что после этой ночи даже она казалась роскошью

Глава 21. Выбор удара

Баржа шла вниз по рукаву ещё минут сорок.

Потом Гера загнал её под старый разгрузочный навес, где сверху висели ржавые цепи, а с берега всё это место выглядело как обычная свалка железа. Если не знать, что смотреть, не найдёшь. Если знать — тоже не сразу.

— Всё, — сказал он, заглушив старый моторчик. — Красота. Тихо, сыро и пахнет, как моя юность.

— Ты и в юности в болоте жил? — спросила Вера.

— Почти. В общаге на третьем кольце.

— Похоже.

Я бы посмеялся, но сил на полноценный смех уже не осталось. Только на выдох.

Люди на палубе начали оседать. Не драматично. Просто тело в какой-то момент говорит: всё, хватит, я постою потом. Кто сел на ящик. Кто просто сполз по борту. Марина с Лизой занялись матерью. Отец сперва пытался ходить и делать вид, что у него всё отлично, но на третьем шаге сел у рубки и уже не спорил.

Марина кивнула мне.

— Иди сюда.

— Сейчас начнётся?

— Уже началось. Иди.

Это означало, что выбора нет. Я подошёл. Мать лежала на свернутых плащах. Лицо бледное. Глаза живые. Устала так, будто сутки вагоны грузила. Но живая. Всё ещё живая.

— Ну? — спросил я.

Марина посмотрела на меня как на человека, который опять спрашивает не то.

— У неё давление прыгает, слабость дикая, контур ещё дрожит. Но голову не потеряла. Это очень хорошо. Ей нужен покой, тепло и хотя бы час без беготни.

Мать приоткрыла один глаз.

— Час без беготни он тебе сейчас с удовольствием выдаст.

— Не ерничай, — сказала Марина.

— А что мне ещё делать.

— Жить.

— Это я как раз делаю.

Вот и поговорили.

Лиза сидела рядом, придерживая кружку у материных губ. Она тоже уже была на пределе. Просто у неё это всегда выражалось не слезами, а слишком спокойным лицом. Такую тишину я знал. Она плохая. Там внутри уже всё натянуто до хруста.

— Ты сама как? — спросил я.

Она не сразу ответила.

— Нормально.

— Не ври.

— А ты не спрашивай то, на что сам не отвечаешь.

Справедливо.

Я присел рядом на корточки.

— Лиз.

— Что?

— Я вижу, что ты держишься из последних сил.

Она коротко усмехнулась. Совсем без радости.

— А кто у нас тут не