Оператор - Максим Искатель

два плохих вопроса. Первый: кого ты оставишь с семьёй и людьми? Второй: как вы туда вообще зайдёте?

Вот. Наконец нормально.

Я обернулся на палубу.

Люди нулевого пояса. Старики. Пацанва. Раненые. Мать. Отец. Савин. Клим. Все живые. Все на мне. Упереться рогом и пойти всем скопом на башню — это уже не смелость. Это тупость.

— Полный состав не идёт, — сказал я. — Это даже не обсуждается.

Отец кивнул сразу.

— Уже лучше.

— Сектор уходит в запасную нору.

— Куда? — спросил Ильич.

Он подошёл ближе, хмурый и мокрый, будто слушал весь разговор с самого начала. Скорее всего, так и было.

— Есть у нулевого пояса ещё одна тихая точка? Не такая жирная, как сам пояс. Просто чтобы спрятать людей на день-два.

Ильич помолчал. Потом сказал:

— Есть старый склад теплообмена на северной мели. Туда по воде и через сервисный шов. Место гнилое, но если не знать — не найдёшь.

— Подойдёт.

— Там тесно.

— Лучше тесно, чем под сапогом Романова.

— Согласен.

Анна подалась вперёд.

— И кто идёт на башню?

— Я, — сказал я.

— Это было ясно.

— Борисыч.

Он кивнул.

— Вера.

Она не кивнула сразу. Сначала посмотрела на меня.

— Если я иду, я иду не за тобой. Я иду потому, что у Романова руки в моём доме тоже были. И потому что после пакета назад мне уже нет.

— Нормально. Мне не нужна преданность. Мне нужна работа.

— Это я умею.

— Гера.

Он поднял обе руки.

— Вот тут стоп. Я сначала спрошу. Там будет что взрывать?

— Скорее всего.

— Тогда иду.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Если там сухая бумажная башня с мразями внутри, кто-то же должен принести в их жизнь огонь.

— Очень веский мотив, — сказала Вера.

— Спасибо.

Анна смотрела на меня не мигая.

— Ты не назвал меня.

— Ты не идёшь.

— С чего вдруг?

— С того, что ты нам нужна снаружи. Без тебя у нас не будет окна, маршрута и ложных хвостов. В башне ты просто ещё один ствол. А снаружи ты человек, который знает имена, каналы и ритм этих уродов.

— Ты сейчас красиво мной манипулируешь?

— Нет. Я сейчас считаю.

— Очень обидно. Но пока похоже на правду.

Савин с палубы отозвался слабым голосом:

— А я? Я, значит, не нужен? Я вообще-то тоже умею быть полезным.

Анна даже не повернулась.

— Ты лежишь.

— Это временно.

— Вот когда встанешь и не будешь зеленеть лицом, тогда поговорим.

— Жестокая женщина.

— Живая пока.

Мать подозвала меня пальцем.

Я присел рядом.

— Скажи честно. Ты уже внутри всё решил?

— Да.

— Тогда зачем так долго жуёшь?

— Потому что не я один.

Она кивнула.

— Это уже хорошо.

— Ты будешь ругаться?

— Конечно. Но после дела. Сейчас некогда.

— Очень удобно.

— Я умная.

— Это да.

Она посмотрела на меня, потом на Лизу, потом на отца.

— Значит, так. Я с людьми иду в эту вашу нору. Лиза со мной.

Лиза резко вскинула голову.

— Почему сразу я?

— Потому что кто-то из детей должен остаться при мне и при отце. И потому что если вы оба уйдёте, я потом никого из вас не догоню.

— Я вообще-то тоже…

— Нет, — сказала мать очень спокойно. — Ты не башню штурмуешь.

Лиза сразу напряглась.

— Мам.

— Что “мам”. Я тебя знаю. Ты сейчас уже собралась идти с братом и геройствовать до потери пульса.

— А если и да?

— Тогда нет.

Я даже не стал вмешиваться. Бесполезно.

Лиза посмотрела на меня.

— Ты что молчишь?

— Потому что она права.

— Ну конечно. Замечательно. Вы вдвоём прям очень удобно всё решили.

Отец тихо сказал:

— Лиз.

— Не надо.

— Надо. Там наверху он нужен как человек, который влезет в старый контур. А ты нужна тут. С ней. Со мной. С людьми. Кто-то должен нас довести до укрытия живыми, а не на силе воли и мате.

— У меня вообще-то хорошо получается и то и другое.

— Вот именно, — сказала мать.

Лиза зло выдохнула и отвернулась.

Я дал ей секунду.

Потом подошёл.

— Лиз.

— Не трогай.

— Всё равно трону.

Она не сопротивлялась, когда я сел рядом.

— Слушай. Я знаю, что ты хочешь идти.

— Ты ничего не знаешь.

— Знаю. И знаю, почему.

Она молчала.

— Но если мы оба уйдём, я там буду драться и всё время думать, как вы тут. А мне это сейчас вообще не надо.

— Очень удобно, — сказала она тихо. — Опять на меня свалить здравый смысл.

— Не на тебя. На того, кому я больше всего доверяю.

Она посмотрела на меня с такой злостью, что я уже приготовился ловить что-нибудь тяжёлое.

Но вместо этого она просто стукнула меня кулаком в плечо. Не сильно. От души.

— Ненавижу, когда ты так говоришь.

— Знаю.

— Иди уже. Пока я не передумала и не выстрелила тебе в ногу для профилактики.

— Люблю тебя тоже.

— Пошёл вон.

Вот и договорились.

Анна поднялась с кнехта.

— Если вы правда идёте на башню, надо решать сейчас. К вечеру они её зацементируют. Сейчас у меня ещё есть два старых ключа и один мёртвый маршрут через сервисный лифт. Потом этого уже не будет.

— Что за маршрут? — спросил я.

Она подошла к ржавому ящику, вытащила из него старую карту и расстелила на палубе. Мы все невольно сдвинулись ближе.

На схеме был кусок третьего кольца, река, служебные тоннели и сама Воронья башня — тонкая высокая коробка связи, влепленная между старым архивным корпусом и мостом-переходом на купольный узел.

Анна ткнула пальцем в нижний сектор.

— Здесь старый речной приёмник. По воде можно подойти под слепую зону камер. Оттуда сервисный колодец в кабельный этаж. Если я дам вам доступ своим каналом, дойдёте до четвёртого. Выше уже руками. На шестом — подтверждение приказов и архив вещания. Наверху — оперативный эфирный узел.

— Где Романов? — спросил я.

— Не знаю точно. Но если он уже полез тушить пожар лично, будет или там, или на связном мосту рядом.

— То есть шанс есть.

— Шанс есть всегда. Другое дело, какой.

— Нормальный ответ, — сказал Борисыч.

Голос внутри мягко шевельнулся:

Схема распознана.

Обнаружены старые узловые метки.

В башне вероятны совместимые контуры управления.

— Я смогу внутри работать с их железом, — сказал я.

— Это я и так поняла, — ответила Анна. — Меня больше интересует, как ты собираешься оттуда выйти.

Тут все замолчали.

Хороший вопрос.

Я честно сказал:

— Пока не знаю.

Гера радостно поднял палец.

— Зато я знаю. С огнём. Всегда с огнём.

— Ты когда-нибудь перестанешь всё сводить к пожару? — спросила Вера.

— Когда мир станет добрее.

— То есть никогда.

— Вот именно.

Отец поднялся. Медленно. Но встал.