Друг - Марат Дочкин

Мушкила уставился на Мунатаса, гневно раздувая ноздри.

Марабут изумлённо смотрел на коня, умеющего так жёстко торговаться. Мунатас же… Аглид после короткого раздумья решил не спорить. Ему не понравилась тенденция в изменении цены на этих переговорах. Шайтан дёрнул его за язык упомянуть этот доспех. И так слишком много шайтанщины на его без того больную голову. Он решил зафиксировать «фаийду» и свалить. Про заначку Мустафы он поверил. Она вполне могла быть, аглид следил за делами своего клиента и не мог не заметить существенный рост его благосостояния в последние два года.

* * *

После «покупки» коня, за которого он не отдал ни дирхема, марабут преобразился. Он уверовал в свое собственное предназначение. Ведь раз расула попал ему в руки и не знает, кому он послан, то теперь это его задача, марабута, помочь исполнить предначертанное и привести посланника к защитнику веры. Именно так рассуждал марабут. Божественное провидение касается только вопросов веры и никак иначе. Вера в Аль-Андулус под угрозой, это очевидно. В полный рост стоит угроза как со стороны франков, так и внутренняя угроза от пошатнувшихся устоев, забывших о боге людей, погрязших в стяжательстве и междоусобных войнах. Также очевидна неслучайность попадания Мушкилы в Аль-Андулус, как неслучайна и гибель Мустафы, опекавшего расулу до этого. Мустафа исполнил своё предназначение и ушёл в лучший мир, дальше он только бы мешал. Это марабут тоже отчётливо понимал. Свою задачу марабут видел в поиске среди властей предержащих того, кто сможет стать защитником веры, опорой ислама в Аль-Андулус. Того, кто приведёт страну к возрождению, кто распространит истинную веру дальше, в страну франков. Для этого нужно объединить тайфы. Значит, нужно искать потенциального объединителя. Очевидным решением было поискать среди предводителей альморавидов. Верхушку альморавидов марабут знал лично. Однако эмиру Юсуфу было восемьдесят лет, но он был ещё крепок умом и весьма подозрителен. А марабут ещё не выжил из ума, прекрасно осознавая последствия одного только намерения поискать будущего пророка среди предводителей альморавидов. Сам эмир конём не заинтересовался. Впрочем, и Мушкила тоже не проявил интереса, чему марабут был очень рад. Стать мучеником веры — почётная участь, только вот попасть под пытки при обвинении в заговоре марабуту почему-то не хотелось.

Всю зиму он путешествовал по различным тайфа. Посетил Кордову, Севилью, Бадахос, Гранаду, Малагу, Валенсию, Альмерию. Не убоялся и предпринял опасную поездку в форпост мусульманских сил — ко двору эмира Сарагосы.

Изменился не только образ жизни марабута и целителя, но и его отношение к занятиям Афара с Мушкилой. Теперь сам марабут принимал в них деятельное участие. Раньше Афар был вынужден обходиться подручными средствами. Марабут же купил краску, заказал изготовление специальной кисточки для письма с ручкой в виде той самой лопатки. Теперь занятия письму превратились в настоящие уроки каллиграфии. Только без самой каллиграфии. Язык не поворачивался называть каллиграфией каракули Мушкилы.

Писали на деревянных дощечках, всё же бумага или папирус были очень дороги, а «почерк» Мушкилы совсем не мелкий. Краску марабут предпочёл чернилам, свежая краска легко смывалась водой с доски, а чернила заставляли трудиться и всё равно оставляли разводы. К тому же краска была дешевле. Поначалу у Мушкилы не получалось совсем. Одно дело водить по мокрому песку, другое дело кистью с краской по ровной твёрдой доске. На третьем подходе Мушкила в сердцах топнул копытом по доске, разломив её в щепки.

Два дня марабут потратил на уговоры вернуться к занятиям. «Дорогу осилит идущий», — говорил марабут. «Аллах даёт нам испытания, прежде чем дозволить исполнить предназначение», — увещевал он. — «Упорный труд — основа любого мастерства. Знания не приходят сами по себе». С последним Мушкила мог бы поспорить, но не стал. Вернулся к занятиям. Его собственные наблюдения за самим собой также привели его к выводу, что чем больше он занимается чем-либо новым, тем больше знаний дают ему его «камни».

О «камнях» Мушкила не распространялся, и в этом была большая доля влияния самих «камней». Сам Мушкила такой природной подозрительности за собой не замечал, а вот «камни» учили Мушкилу осмотрительности и осторожности. Ну как учили — дрессировали. Бывало, в разных ситуациях Мушкила чувствовал горький привкус опасности, то предупреждали «камни», и, как правило, они оказывались правы. Мушкила научился доверять им. Мушкила больше не разделял себя и «камни». Сроднился, теперь это были «его камни».

Через пару месяцев марабут уже без помощи сына мог распознать каракули Мушкилы. С тех пор фанатичный блеск не покидал глаз марабута. Он вёл теологические беседы с конём и убедился, что от того скрыто не только собственное предназначение, но и знания о боге. Он очень серьёзно относился к своему обещанию и не пропускал ни одного дня перед полуденной молитвой, повторяя дуа Мушкилы за Мустафу. Жеребец всегда был рядом в этот момент.

Но с поисками защитника веры не задалось. Пожалуй, самым достойным казался аль-Мутамид, эмир Севильи. Он даже интересовался конём, запомнился он ему с битвы при Заллаке. Эмиру было около сорока лет, как и пророку, когда ему впервые снизошло откровение. К тому же аль-Мутамид был потомком дочери пророка Фатимы и её мужа Али. На взгляд марабута, вполне достойный кандидат, который управлял одним из сильнейших тайфа и уже вступил на дорогу объединения, подчинив соседнюю Кордову. Но, что характерно, при помощи наёмных франков. Однако Мушкила вертел головой отрицая. Для него попасть в обширные конюшни эмира было равнозначно тюрьме. К счастью, объяснять ничего не требовалось, нет так нет. Простой ответ марабута устраивал, о сомнениях коня он не догадывался.

Мушкила уже вкусил ранее «жизнь на воле» и оставил этот вариант напоследок. Разум жеребца сильно окреп и развился с тех пор, он прекрасно осознавал, что в этом мире двуногих ему потребуется покровитель. Но Мушкила искал партнера, каким был ему Мустафа.

Концепция марабута смущала Мушкилу, но зато она объясняла происхождение «камней» в его голове и то, насколько сильно Мушкила отличался от других лошадей. В последнее время жеребцу было категорически неинтересно общение с себе подобными. За некоторым исключением. Жеребец был молод и здоров, потому гормоны часто напоминали, какое он животное.

Ко дворам эмиров доступ открывался довольно просто. Марабут говорил, что у него есть конь, который умеет писать на арабском. Нужно ли говорить, что такой аттракцион не имел себе равных во всей Аль-Андалус? Естественно, марабута воспринимали как фокусника и как он ни старался убедить в реальности