Последний на курсе - Алекс Эвейкин

— Два моих удара ушли в землю, — сказала она. Без жалобы; она просто считала, как считают расход. — Третий стоил двух. Твоя точка.

— Твоя сила.

— И что с того, — сказала она своё вечное, но медленнее обычного, словно фраза по дороге потеряла половину привычного веса. Потом вдруг: — Вереск. С практикума. Это ты тогда орал про трещину в камне Ровена.

— Я негромко орал.

— Я слышала. — Она подняла куртку на плечо. — Я же говорила: я услышу. Ты долго собирался крикнуть.

И пошла к дозорным — давать сержанту показания, или команды, или всё разом; со ступеней харчевни уже бежал писарь с дощечкой. Я остался у коновязи. Правое ухо звенело, колено саднило, чашка лежала пустая до самого донышка, и во всём этом было одно странное, новое, неудобное чувство — будто мой крик, который я столько лет копил и не тратил, нынче ночью наконец купил что-то по своей настоящей цене.

Сержанту я тоже попробовал сказать — про водосток, про мёртвый заслон, про то, что дыру надо хотя бы заложить камнем, пока через неё не пришло что-нибудь поумнее свиньи. Он слушал меня ровно до слова «заслон».

— Какой заслон, парень? — Он морщился: ключица не его, а болела, похоже, у всех троих разом. — Там сто лет никакого заслона нет. Водосток как водосток. Зверь бешеный был, понёс его — вот и вся недолга. Завтра заложим решёткой, доложим в управу: бешенство. Иди домой, ученик. Спасибо, что не лез под пику.

Решёткой. Я не стал спорить: у него имелось хорошее привычное объяснение, и моё в его голове не помещалось. Город умел закрывать дыры словами быстрее, чем камнем.

У выхода с площади меня поймал за рукав каштанщик — тот самый, чью жаровню опрокинули в первой давке. Жаровня его лежала на боку, угли дотлевали по брусчатке, а сам он держал в руках уцелевший противень и был полон той суетливой живости, какая бывает у людей после беды, обошедшей их по краю.

— Ты кричал, — сказал он. — Я видел. Ты ей крикнул, куда бить, студентке-то. Во госпожа лупит, а? — Он сунул мне в ладони горсть каштанов, горячих ещё, в саже. — Бери, бери. Всё одно по земле собирал, продавать грех, а выкинуть жалко. Сестрёнке снеси. У тебя ж сестрёнка, я тебя с ней у моста видал, она у моей лошади однажды полрепы выманила, шельма.

Я не стал говорить, что лошади у него нет и не было, — у страха глаза не только велики, но и щедры. Каштаны я взял. Сколько ушей на площади запомнило мой крик, я считать не стал — не хотел. Каштаны грели карман всю дорогу до дома, с того бока, где не лежала кость.

Домой я пришёл за полночь. Мира не спала — сидела на лежанке, завернувшись в одеяло до носа, и смотрела на дверь. Колокол было слышно и у нас.

— Били тревогу, — сказала она. — Я дверь не открывала. Совсем-совсем. Даже Бричену.

— Молодец.

— А ты где был?

— Зверь забежал с пустоши. Бешеный. — Я стащил куртку, стараясь не разворачивать её правым боком, где у кармана лежала костяная пластинка. — Дозор справился. И одна студентка с Веретена. Сильная.

Мира вылезла из одеяла наполовину и потянула носом — она всегда сначала нюхала и только потом верила словам.

— Палёным пахнет.

— Жаровню опрокинули. — Я выгреб из кармана каштаны и ссыпал ей в подставленные ладони. — Держи. Каштанщик передал. Сказал — шельме, которая выманила у его лошади полрепы.

— У него нет лошади, — сказала Мира с достоинством, но каштаны взяла все.

Она грызла их, не вылезая из одеяла, и глаза у неё были круглые и тёмные: колокол сидел в ней до сих пор, как сидит в детях всякий ночной звук, которому не нашлось объяснения до темноты. Я сел рядом, и она немедленно перелезла ко мне под руку, вместе с одеялом и каштанами, устроив из нас одно общее сооружение.

— Зверь был большой?

— Большой.

— Больше кота?

— Немного больше.

— На сколько?

— На сарай.

— Так бы и говорил. Врёшь ты всё, — сказала она удовлетворённо: враньё такого сорта её устраивало. — А ему было больно?

Я не сразу ответил. Я вспомнил хрип на каждом выдохе и угольки в наростах.

— Было, — сказал я. — Уже нет.

Она повозилась под рукой и затихла, и дышала всё медленнее, и уже на самой границе сна спросила, по своему обыкновению, в то самое место, куда не надо:

— А кто его пустил в город?

— Никто, — сказал я. — Дверь была открыта.

Она уснула. Я сидел, держал её, тёплую, поверх одеяла и смотрел на стол, где рядом с её серебряным оберегом теперь лежала костяная пластинка с нечитаемой линией. Серебро я сделал сам, и оно держало. Кость мне дали за работу, которой я не делал для них, и она открывала дверь, которой я не просил.

Утром дыру у водостока заложат решёткой и спишут на бешенство. Об этом я подумал спокойно, без удивления. Решётка остановит свинью. Того, кто двадцать лет держал эту дверь открытой, она не остановит даже на вдох.

Я осторожно переложил спящую Миру на подушку, задул свечу и лёг, слушая, как звенит правое ухо. Где-то за стеной четверо несли через ночь тушу зверя, который никому здесь не был нужен живым. Где-то под холмом стояли мёртвые пояса. А на столе, рядом с Мириным серебром, лежал один разрешённый шаг за белые камни — плата за воду, которой я не заметил, как отвёл. Я не стал загадывать, куда его потрачу. Уснул я, против ожидания, быстро: усталость в ту ночь оказалась милосерднее звона.

Глава 13. Заводь

Есть мысли, которые тонут, а есть такие, что всплывают, сколько их ни топи. Про Заводь всплывала каждый вечер.

Я забивал её делом. Ходил по Старому городу, читал мёртвые пояса; одну ночь у меня съел порченый секач — после неё ещё сутки звенело правое ухо и по капле набиралась чашка; я учил Миру гаснуть совсем и запирал дверь на оба засова средь бела дня. Пока пальцы были в каменной пыли, пока Мира морщила нос и прятала свою грозу на донышко, мысль лежала тихо. Но работа всякий день кончалась. Мира засыпала за стенкой. Дом остывал. И тогда Заводь всплывала и ложилась мне на грудь холодной ладонью. Логика у неё была простая. Если кто-то прошёл по всему холму и снял семь поясов, узел за