Последний на курсе - Алекс Эвейкин

Я всё читаю. С этим ничего не поделать.

Тойну я обещал возвращаться каждый вечер и говорить, где был. Он взял с меня это слово отдельно, придержав мою руку своей — сухой и горячей: пропадёшь, мол, а я и искать не буду знать где. Несколько вечеров я слово держал. В последний — прошёл мимо мастерской. В щели под ставней горел жёлтый свет; Тойн ещё не лёг, ждал или работал, а может, и то и другое. Я остановился под окном, услышал, как внутри скребёт по металлу напильник, и сказал себе, что расскажу утром. Утром встал затемно, оделся в холодном, постоял над спящей Мирой, послушал её ровное дыхание за тонкой стенкой — и вышел, не пойдя к Тойну и не сказав никому, куда иду.

Перед уходом я сделал то, что делал теперь каждое утро, как другие крестятся: проверил оба засова, тронул серебряный оберег у Миры на столе — холодный, готовый, — и оставил ей на краю стола луковицу и горбушку, чтоб, проснувшись, нашла. Дом у нас был тёплый со сна, тесный, надышанный за ночь двоими; пахло крупой, нагретым деревом и Мириным мылом, которым она пользовалась слишком щедро. Я постоял минуту в этом тепле, набирая его впрок. Туда, куда я шёл, тепла не было. За тем я туда и шёл, чего теплом не достанешь.

Оправдание я себе придумал складное, как все мои оправдания: незачем тащить старого человека на восточную окраину, у него ноги, у него сердце, да и что он там прочтёт, чего не прочту я. Оправдание было хорошее, я почти в него поверил. По-настоящему же я не пошёл к Тойну потому, что знал: он не пустит меня одного. А я хотел один. Это во мне сидело с детства и сидит до сих пор — брать самое тяжёлое на одного себя, чтобы, если выйдет худо, винить было некого. Я нёс это как доблесть. У доблести этой, как у всякого сточенного инструмента, давно стёрся зуб, а я всё держал её в кармане.

К Заводи я шёл против себя, наклонясь, как против ветра.

Я был здесь полмесяца с лишним назад, с Тойном, за разломным стеклом, и тогда едва вынес даже его присутствие рядом. Он, чувствуя, всю дорогу говорил про чепуху: про припой, про дорогую пеньку, про ученика, который однажды перепутал канифоль с засахаренной сливой и потом два дня ходил с липкими зубами. Мне было обо что опереться ухом. Теперь я шёл один и шёл нарочно — туда, где забрало отца с матерью, — и каждый шаг приходилось ставить отдельно, уговаривая ногу.

Восточная окраина просыпалась поздно. Дома здесь стояли реже и беднее, чем в нижнем Кальдере, кривые, осевшие; в одном окне вместо стекла торчала промасленная тряпка, в другом сушились детские чулки, давно уже ничьи. За последним домом начиналась Заводь: рыжее мелкое русло, стеклянный камыш, тихая вода, в которой не водилось рыбы. Глина липла к подошвам, ломкий камыш звенел от ветра тонко, как дешёвые иглы в коробке. За Заводью стояла стена, а за стеной была пустошь, и привкус её — гарь и сладость — держался здесь всегда, как держится в комнате запах того, кто давно и тяжело болен.

Последние дома стояли заколоченные — отсюда давно съезжали те, кто мог; у самой Заводи жить охотников не находилось. Я прошёл мимо пустого колодезного сруба, мимо брошенного огорода, заросшего лебедой по пояс, мимо собаки, которая не залаяла. Только подняла голову и проводила меня взглядом до самой воды, не вставая. Тишина у Заводи всегда стояла особая — глухота комнаты, из которой только что вынесли больного: вещи на местах, человека нет, и вещи об этом знают. Под этой тишиной, на самом дне слуха, тикал чужой счёт. Он и сюда доставал. Он доставал теперь будто отовсюду.

Я спустился к старой кладке у воды, к тому месту, где когда-то стоял пограничный заслон. Камень ушёл в землю почти наполовину; верхний ряд облизало рыжей водой, в щелях росла сухая, серебристая трава. Я присел на корточки, упёрся коленом в глину, положил ладонь на холодную кладку и закрыл глаза. Руки у меня дрожали ещё прежде, чем я начал. Я подождал, пока уймутся. Они не унялись. Я стал читать с дрожащими.

Заслон у Заводи был из той же великой обороны, что опоясывала холм, — мощный, семислойный, поставленный держать века. И он был мёртв, как все. Это я увидел сразу, и сердце ёкнуло привычным уже за эти дни холодом: ещё один, и этот. Но я пришёл не за тем, чтобы увидеть смерть. Я пришёл прочесть, когда её сделали.

Возраст развязки не подделать. Свежий распил тлеет иначе, чем давний: на краю ещё держится острый остаток силы, как на свежем срезе держится запах дерева. Давний срез зарастает пылью, чужими починками, осадком воды и времени. Я повёл вниманием по первому слою. Пусто. Второй — пусто, но край уже мягче. Третий — гладкий, чистый, без крошки обветшания. Четвёртый дал мне дату так ясно, что я отнял руку, будто камень обжёг.

Не может быть, сказал я себе.

Потом положил ладонь обратно и прочёл остальные.

Заслон у Заводи сняли не четыре года назад. Раньше. За недели до того, как здесь вскрылась трещина, — может, за месяц, может, за два. Сперва кто-то пришёл сюда, к тихому рыжему руслу на краю света, и аккуратно, без спешки, расплёл оборону, которая полтораста лет не пускала пустошь. Сначала верхний слой, чтобы не треснул камень. Потом внутренний, чтобы никто не услышал просадки. Потом тот, что держал обратный ход. Семь раз он клал руку туда, где лежала моя, и семь раз снимал с Заводи то, что должно было держать.

А потом ушёл.

И стал ждать.

Я перепроверил — так, как не перепроверял ничего за всю жизнь. Переставлял возраст слоёв, искал старую трещину, ложный след, чужую позднюю починку, хоть одну ошибку, которая дала бы мне право сказать: нет, обветшало само. Ничего не вышло. Порядок нельзя перепутать: сперва сняли заслон, потом вскрылась трещина. Не пустошь прорвала оборону. Оборону убрали, чтобы пустоши было где прорваться.

Их позвали чинить контур, которого уже не было.

Отца — лучшие руки нижнего Кальдера, лудильщика, умевшего положить руну в железо так, что она держала дольше