Последний на курсе - Алекс Эвейкин

Тойн спросит, где я был, — он всегда спрашивает, у него под бровью сидит маленький старый сторож, чующий, когда я вру. И я уже знал, что скажу ему половину: был у Заводи, прочёл заслон, всё, как боялись. А про человека на стене, про поклон, про то, что меня уже увидели, — не скажу. И вовсе не из недоверия: если скажу — Тойн пойдёт со мной туда, куда я полезу дальше, а я не хотел его туда вести. Я хотел дальше один. Я нащупал это в себе ясно: я уже начал делать ту самую вещь, за которую всю жизнь себя хвалил, — взваливать самое тяжёлое на одного себя, чтобы, если выйдет худо, не нашлось виноватых, кроме меня.

Мира во сне привычно пихнула меня локтем и отвернулась к стенке, как делала всегда, когда я мешал ей спать. Живая. Тёплая. Толкается. От этого мне стало легче, чем за весь день, — и от этого же совестно: я сидел в темноте, держал в голове человека, который кланяется, и уже знал, что завтра совру старику ради того, чтобы остаться с этим человеком один на один.

Так я просидел до серого света — не из храбрости: просто не хотелось будить никого, кто, проснувшись и узнав, захотел бы пойти со мной.

Глава 14. Капкан

Чтобы снять с города пояс, мало развязать его где попало.

Семь слоёв держатся не длиной. Длину можно надрезать в десятке мест, и узор просядет, поперхнётся, но ещё какое-то время будет держать на старой упрямости камня. Настоящая работа делается там, где слои сходятся и завязываются друг за друга. В замке. В той точке, которую хороший мастер прячет так, чтобы её не нашли враги, дураки и чрезмерно любопытные ученики. Для врага её нашли.

Значит, должен был быть след: дорога всех оборванных концов к одному месту. Я искал эту дорогу четыре дня — между занятиями, на которых теперь сидел исправно, потому что прогулы заметнее присутствия; между ужинами с Мирой; между вечерами у Тойна, где говорил достаточно правды, чтобы ложь не звенела сразу.

Я ходил по Кальдеру, как ходят мастера водяных труб вдоль сырой стены: ладонь к камню, взгляд в сторону, будто просто остановился завязать ремень. У северной лестницы меня обругала прачка за то, что я загородил корыто. На Медном мосту мальчишка попросил подержать верёвку и сунул мне в руки мокрый узел. У лавки пекаря я купил чёрствую булку, чтобы было чем занять рот, пока читаю шов у порога. Всё это помогало выглядеть живым человеком, а не тем, кто ощупывает мёртвый город по костям.

Мёртвые пояса тянулись в одну сторону.

Не прямо — старые мастера не были детьми, они уводили линии под лавками, через фундаменты, по внутренним рёбрам холма, сбивали следы, петляли, заставляли один слой притворяться другим. Но всякий раз, когда я терпеливо снимал обманку за обманкой, оборванный конец смотрел наверх — в Старый город, к холму, к Кривому колодцу.

Возраст смерти у каждого узла читался, как кольца на пне: этот снят годы назад, этот — прошлой зимой. А у южной лестницы я нашёл узел, которого неделю назад ещё не трогали. Свежий. Он вёл работу сейчас, ночами, пока я ощупывал город днём. Я ходил по мастерской, из которой мастер не выходил, и каждая моя ночь ожидания была его рабочей.

Я мог бы догадаться раньше. Самая древняя кладка, самый мощный узел, место, где город начинался до башни Веретена и управы, — конечно, замок был там. Старуха с вязаньем сидела на нём всю жизнь и пела про семь поясов, не зная, что сидит на их застёжке.

Или зная так, как знают старые песни: не словами, а тем, что их почему-то всё ещё поют.

В то утро Мира ела крупу медленно, с таким видом, будто каждую ложку можно допросить отдельно и она сдаст меня с головой. На подоконнике лежал её недоплетённый кожаный шнурок к оберегу — три ровные пряди и четвёртая, ещё не начатая. Я сам положил его туда вечером, чтобы не забыть. Теперь он торчал перед глазами, как расписка.

— Я сегодня поздно, — сказал я. — Не жди к обеду. Дверь запри.

— Ты каждый день поздно, — сказала она. — И каждый день про дверь, будто я маленькая.

— Ты и есть маленькая.

Мира посмотрела так, что маленькими в комнате сделались все остальные предметы.

— Я умею гасить совсем. Маленькие так не умеют. — Она соскребла с края миски приставшую крупинку и добавила уже тише: — Ты последнее время прощаешься каждое утро. Перестань. Мне не нравится.

Я чуть не сел обратно.

Она не знала, что говорит. Она вообще ничего не знала, я для того и старался: чтобы она не знала про Заводь, про поклон со стены, про мёртвые пояса под нашими ногами. Но Мира умела попадать пальцем в синяк даже через одежду.

Я обнял её одной рукой, второй придержал миску, которую она упрямо не выпускала.

— Не прощаюсь, — сказал я ей в макушку. От неё пахло сном, дымом от печки и тем мылом, которое она лила щедро, будто у нас в доме стояла целая бочка. — Вернусь. Вечером доплету шнурок.

— Обещаешь?

Тут надо было промолчать. Или сказать: постараюсь. Или хотя бы отвернуться к печи.

— Обещаю.

В глаза я ей врал редко. В тот раз соврал — и до сих пор не знаю, враньё это было или нет. В каком-то смысле я ведь вправду вернулся. Только не в тот вечер. И не таким.

Тойну я сказал, что пойду к Кривому колодцу читать кладку. Это была правда, моя любимая половина лжи. Про ход вниз я не сказал, хотя уже видел его по следам у сруба и знал, что полезу.

Старик держал в зубах медную скобу и правил на верстаке крошечную петлю для детского светоча. Когда я произнёс «Кривой колодец», скоба тихо щёлкнула о стол.

— Один не лезь, — проворчал он, не глядя. — Слышишь, Вереск? Найдёшь что — назад ко мне. Думаем вдвоём. Не геройствуй. Геройствуют те, у кого есть запас. У тебя запаса нет.

— Не буду, — сказал я.

Тойн наконец поднял глаза. Очень старые глаза у него были в такие минуты — старее всякого возраста: он слишком хорошо знал цену словам учеников перед глупостью.

— Мальчик.

— Я правда вернусь, если найду что-то серьёзное.

Вот тут ложь стала чище, почти прозрачной: я сам не знал, что сочту серьёзным. Иногда человеку достаточно оставить