Последний на курсе - Алекс Эвейкин

— А если вы ошиблись?

Он поднял глаза. Я договорил:

— Откуда вы знаете, за какими дверями живые? Может, вы просто перестали пробовать и назвали это мудростью.

Впервые за всё время он не ответил сразу.

Лицо его не перекосилось, не вспыхнуло злостью. Только дрогнуло — почти незаметно, как дрожит тонкий слой, когда под ним оказывается пустота.

— Хороший вопрос, — сказал он тихо. — Я задавал его себе. Однажды. Давно.

И всё. Ничего не прибавил. Но это «однажды, давно» сказало мне о нём больше, чем длинная исповедь.

— Вы открываете миру горло, — сказал я.

— Я открываю одну дверь, чтобы успеть закрыть нужные. — Он поправил меня без раздражения, как поправляют ученика, перепутавшего инструмент. — Тебе не понять отсюда. И, честно говоря, не успеешь понять. Мне жаль. Правда жаль. Ты хорошо читаешь — лучше, чем кто-либо в этом городе за очень долгое время. Но ты видел замок.

Он положил костяную иглу обратно в ящик.

— Тех, кто видел замок, я не оставляю.

Узел поднялся выше. Не сжал — ещё нет. Просто отметил новое место на моей шее, как мастер отмечает мелом, где резать.

— Заводь, — сказал я.

Он приподнял бровь, вежливо ожидая продолжения.

— Четыре года назад. У Заводи заслон сняли до того, как вскрылась трещина. Это ваша работа. — Вот тут голос у меня дрогнул впервые. Не на смерти, не на узле. На слове «Заводь». — Там погибли мои отец и мать. Их позвали латать дыру, которой не должно было быть.

Он задумался. Не раскаялся и не стал готовить оправдание — просто полез в память, как лезут в ящик со старыми счетами, перебирая, где что лежало. И вот это добило во мне что-то окончательно: он не помнил. Заводь была для него одним узлом из сотни, работой давнего года. Люди, умершие, затыкая собой его дыру, не задержались в памяти даже как число.

— Возможно, — сказал он наконец. — У Заводи я снимал заслон, да. Давно. Кто там был после — я не считал. Кого пошлёт дозор, уже не моя рука.

— Не ваша?

Он увидел моё лицо и чуть качнул головой — почти сочувственно.

— Тебе кажется, это делает меня чудовищем. Но я не убивал твоих родителей, Вереск. Я снял заслон. На него их послал город: долг, дозор, привычка хороших людей идти, когда зовут. Я лишь подготовил место. Так всегда бывает с большим. Никто не убивает. Все только готовят место.

Я промолчал. Сказать было нечего — и вовсе не оттого, что он был прав. Он был страшнее всякого чудовища именно тем, что для самого себя был прав, до последнего шва. Чудовище можно ненавидеть целиком. С человеком, который говорит спокойно и держит костяную иглу как мастер, приходится делать более тяжёлую работу: видеть в нём человека и всё равно не простить. Узел шевельнулся у горла.

Теперь я уже читал не палату, не Ворона, не старых мастеров. Только свою смерть, стежок за стежком. Видел, где узел возьмёт голос. Где перекроет дыхание. Где, если бы у меня было озеро вместо чашки, можно было бы поддеть край и вывернуть ловушку обратно. Видеть и не мочь. Вся моя жизнь в одной фразе, и вот она дошла до конца.

Я подумал о Тойне, который будет ждать меня к ужину и греть две щербатые кружки чего-нибудь горького, потому что не умеет говорить «волновался». Подумал о Мире: утром она ещё решит, что я ушёл рано в мастерскую; к обеду разозлится; к вечеру начнёт бояться; потом будет бояться долго, как боялась после Заводи. Только в этот раз ей даже не скажут, где искать. На разломе не находят. Под Кривым колодцем, выходит, тоже.

Я не геройствовал. Геройствуют те, у кого есть запас. Я просто стоял, читал, как петля подбирается выше, и считал — по привычке, которую ненавидел и которая не оставила меня даже здесь, — сколько мне осталось до горла. Выходило немного.

— Закрой глаза, мальчик, — сказал Ворон. В голосе его была почти нежность, и от неё хотелось ударить сильнее, чем от злости. — Так легче. Поверь, я знаю.

Я не закрыл — не из храбрости: храбрости во мне было не больше, чем маны. Просто я всю жизнь только и делал, что смотрел, и не умел иначе. Я смотрел на узел, на его спокойные руки, на свой светоч-заморыш у порога и думал — глупо, ни к месту — о плетёном шнурке, который обещал Мире к вечеру и не доплету.

Человек в последний миг, оказывается, думает не о великом — о недоделанной мелочи.

Узел дошёл почти до горла.

Я смотрел и не отводил глаз.

Глава 15. Первая смерть

Узел дошёл до горла и сделал то, для чего был связан.

Он не душил. Душат руками, верёвкой, грубой силой. Тут всё было тоньше и, оттого, хуже. Он взял мой поток так, как я сам брал поток у погасшего светоча: нашёл, где тот входит в тело, придержал и стал заворачивать. Спокойно, без спешки, с тем же бережным умением, с каким над моей головой распускали город. Чужая хорошая работа, добротная до последнего стежка. Я бы оценил её, будь она не на мне.

Я всё-таки попробовал в последний раз. Не рукой — рук у меня будто уже и не было, пальцы висели где-то далеко, — а тем единственным, что у меня всегда оставалось: вниманием. Я нащупал, где узел входит в меня, и потянулся его выправить по жилке, как учил Тойн: не рвать, отвести, обмануть. И увидел всю дорогу разом. Вот этот стежок распустить первым. Вот этот — вторым. Вот так увести поток в обход, вот тут придержать, тут отпустить, и я был бы свободен. Я видел путь к собственному спасению яснее, чем видел когда-либо хоть что-нибудь в жизни, до последнего завитка.

И не мог ступить по нему ни шагу. На это нужна была сила, а силы во мне не осталось: я выскреб чашку досуха ещё на спуске, по глупой привычке экономных людей тратить всё на дорогу туда и ничего не оставлять на дорогу обратно. Видеть всю дорогу и не суметь сделать по ней ни шагу. С этого моя жизнь началась — четырнадцати лет, у заслона под Заводью, где я считал удары бесполезного сердца. Этим и кончалась. Я хотя бы был последователен. Мало кому удаётся прожить и умереть с такой чистой, аккуратной логикой; вышел бы хороший узел, будь