Последний на курсе - Алекс Эвейкин

Здесь внизу скрипнул станок Бричена.

Я не пошевелился. Слушал. Станок вздохнул ещё раз, неровно, как всегда, когда старая педаль цепляла край доски. Потом за окном прокричал молочник, слишком бодро для человека, который вставал раньше солнца. Где-то в стене щёлкнуло, посыпалась сухая известка. Живой дом делал свои живые, раздражающие, спасительные звуки.

Первая мысль была простая: значит, это после.

В «после» я никогда особенно не верил. В восемнадцать лет с пустым резервом не так уж много лишнего, чем можно питать веру. Но если после и существовало, оно, оказывается, было милосердно до издёвки: вернуло мне наш потолок, запах пеньки и старика Бричена под полом. Я даже не сразу испугался. Почти обрадовался, по-детски и стыдно. Раз потолок здесь, может, и Мира где-то рядом. В каком-нибудь добром углу того света, в моих носках, сердитая, что я опять долго лежу.

Я поднял руку, и рука поднялась — своя, худая, с занозой у большого пальца, которую я вчера вечером так и не вытащил. На коже не было контурной пыли, серой липкой грязи подземной палаты, следов от камня, о который я ударился плечом на спуске. Я тронул горло двумя пальцами, ждал рубца, вмятины, хоть чего-нибудь от узла.

Горло было целым. Я сглотнул, и получилось — слишком громко получилось, по-деревенски, как у испуганного мальчишки. Потом ущипнул себя за запястье. Больно, живо, глупо. Я ущипнул ещё раз, сильнее, и только тогда заметил, что пальцы дрожат.

Сны так не держат боль.

Я сел слишком резко. Лежанка скрипнула, под рёбрами качнулась пустота, и я на миг увидел вместо комнаты палату: круглую стену, чужие руки, белую звезду светоча, уходящую от меня всё дальше. Я вцепился в край одеяла. Одеяло было наше, грубое, штопаное синими нитками там, где Мира зимой прожгла его свечой и клялась, что это мышь. Нитки впились в ладонь. Комната осталась комнатой.

Я потянулся к резерву. Там была чашка — моя, привычная, обидно маленькая, пустая с ночи и медленно набирающаяся по капле, не выскребленная под колодцем, не перекрученная узлом. Та же самая чашка, с которой я просыпался всю жизнь, когда клялся себе, что сегодня-то распоряжусь ею умнее.

Тело вернулось — не сильнее и не чище: просто на место.

Одно в нём было не на месте: счёт. Дальний пульс, который я ловил с осыпи, никуда не делся — но теперь он шёл не снаружи, не из-за разломов. Он тикал во мне, под грудиной, ровно, как проглоченные часы. Я прислушался, проверил, не сердце ли. Не сердце: сердце сбивалось, а этот — нет.

Я сидел, дышал пенькой, слушал Бричена и пытался найти ошибку. Ошибка должна была быть: в хорошем узоре ошибка всегда где-нибудь есть, если результат невозможен. Я проверил пол у лежанки, свои ботинки, куртку на спинке стула. Всё утреннее — вчерашняя грязь у подола, одна пуговица, которую надо пришить, карман, где в это утро должен был лежать недоплетённый оберег. Я потянулся к нему, но пальцы не слушались сразу; пришлось приказать им отдельно.

В кармане лежал он. Серебро, тёплое от моей ночной правки, кожаный шнурок, три пряди из четырёх. Никакой пыли Кривого колодца, никакого чужого тигля, никакого следа тех дней, через которые я уже прошёл. Карман был не мой, умерший; карман был того утреннего дурака, который ещё ничего не знал.

Я зажал оберег в кулаке слишком сильно, и серебро больно продавило кожу.

На подоконнике лежал речной камешек Миры, тёмный с белой жилкой, рядом — перо сойки, которое она выменяла у дозорного мальчишки на полпирога и три страшные тайны про лошадей. Они лежали ровно так же, как лежали в то утро прежде: камень ближе к стеклу, перо к стене, кончик пера заломан, потому что я вчера смахнул его локтем и не признался. Я взял камешек, подержал в ладони — холодный, без следа тех дней, без зарубок, которые я сделал потом на подоконнике под дальний пульс, без пыли Заводи. Даже свечной наплыв на блюдце был ещё маленький, вчерашний, а не тот кривой нарост, который появится через неделю, когда я начну жечь свечи ночами.

Вещи тоже вернулись. Или, вернее, вещи никуда не ходили. Ходил только я.

— Ты опять не спал.

Голос ударил хуже боли. Я перестал дышать — во второй раз за это утро.

Мира стояла в дверях, в ночной рубашке и моих старых шерстяных носках, которые были ей до колена. Волосы торчали у виска, на щеке красная полоса от подушки. Она сложила руки на груди и смотрела на меня тем взглядом старшей, который у младших получается обиднее всего.

Живая.

Не память о ней, не последняя ладонь, которую смерть вынимала из меня вместе со всем остальным, не пустое место за столом, которого я так испугался перед смертью.

Мира.

— У тебя лицо, — сообщила она, придирчиво щурясь, — как у недоваренной крупы. Даже хуже. Ты заболел?

Я открыл рот, но слова не вышли. Глупость какая: горло больше никто не держал, и всё равно я не мог заговорить.

— Алекс?

В этом «Алекс» уже не было ворчания. Она сделала шаг в комнату, потом второй, осторожный, как к чужой собаке. Носки шлёпнули по доске. Один сполз ей на пятку; она, не глядя, подцепила его пальцами ноги обратно. Обыкновенное движение, маленькое и такое Мирино, что у меня перед глазами на миг поплыло.

— Нет, — сказал я наконец. Голос царапнул горло. — Я не заболел.

— Тогда почему ты смотришь так, будто я разбила твою любимую руну?

— Не разбила.

— А что?

Я мог бы сказать: ты жива. Мог бы сказать: я умер. Мог бы сказать: я видел, как город разбирают на части, а потом что-то огромное поставило меня обратно, как неправильно намотанную нитку. Всё это было бы правдой и ни в одну одиннадцатилетнюю голову не помещалось без того, чтобы сломать ей утро.

— Приснилось плохое, — сказал я.

Мира сразу стала серьёзной. У неё это получалось резче, чем у взрослых: только что крупа, носки, недоваренное лицо, и вдруг в глазах старое наше сиротское знание, что плохое иногда приходит на самом деле.

— Про маму с папой?

Я покачал головой, и тогда она спросила тише:

— Про меня?

Вот за это я её и боялся. Она всегда находила больное место с первой попытки, без карты и без дара видеть потоки.

— Немного, — сказал я. — И про всякое.