Последний на курсе - Алекс Эвейкин

не стал смотреть на зал. Камень был целый, холодный, на гранях меловая пыль от чужих пальцев. Внутри — простой учебный узел, знакомый до скуки. Тело моё было прежним: маленькая чашка под рёбрами, осторожный поток, привычный страх наступить на дно. А вот руки помнили другое.

Я подвёл нить не силой, а шагом. Взял. Отпустил. Дал узлу самому лечь на место. Снова взял. Снова отпустил. Не тащить ведро на вытянутой руке, а качать воду короткими движениями, как учил Тойн, когда мы ещё не знали, что учимся спасаться от смерти.

Светоч налился ровным светом. Не ярким — до яркого мне всё ещё было как до неба пешком, — но ровным: без дрожи, без жёлтого грязного края, без той жалкой болезненной тусклости, которую я привык выдавать за свой предел.

Делн прошёл мимо, остановился на полшага и наклонил голову.

— Ровно, — сказал он.

Одно слово — даже не похвала: измерение. Но в прошлый раз он сказал «ярче», и в прошлый раз я не мог дать ярче. Теперь он увидел другое. Я чуть не рассмеялся прямо над светочем и едва удержал лицо.

Вот оно.

Тело не взяло с собой ни силы, ни усталости, ни ожога у горла. Предметы остались на своих местах. А умение осталось во мне — мозолью на руке: её уже не видно, но она всё равно знает, где держать инструмент.

Я остался после практикума в пустом зале. Обычно в это время я доставал оберег Миры и, прячась за углом стола, доделывал то, что не успел дома. Сегодня карман был пуст от этой работы: шнурок уже лежал у неё под воротом. Я сидел у глухой стены и слушал, как после расхода медленно набирается резерв. Капля. Пауза. Ещё капля.

Так же мало, так же медленно.

Второе правило было уже не таким приятным: тело вернули не лучшим. Просто вернули.

Я попробовал ещё одну проверку — самую безопасную из тех, что смог придумать.

Делн задержался в коридоре у доски объявлений, выравнивая лист с расписанием. Он делал это всегда: снимал криво прибитую кнопку, переставлял на полпальца выше, отступал, смотрел, поправлял снова. В прошлой жизни, когда я пришёл к нему с концом света, он сказал мне: «Тонкие слышат свой страх». Добро сказал. Почти ласково. От этого фраза и застряла хуже грубой насмешки.

Я остановился рядом, будто разглядывал расписание.

— Куратор, — сказал я. — Тонкие правда слышат свой страх?

Делн повернул голову — не резко. Сначала посмотрел на меня, потом на список в моей руке, которого у меня не было, потом снова на меня. В его лице не мелькнуло узнавания. Никакой тени: «я уже говорил тебе это». Никакой неловкости человека, пойманного на собственной фразе. Только на полмгновения он запнулся — как запинаются о смутно знакомый запах — и потёр висок. Это могло значить всё. Это могло не значить ничего. Я записал результат как мутный, первый мутный за день, и решил перепроверить на ком-нибудь ещё.

— Сомнительная формулировка, — сказал он наконец. — Но мысль не лишена смысла. Чувствительный инструмент путает внешний шум с внутренним. Вам это актуально?

— Наверное.

— Тогда спите больше, Вереск.

Вот и всё. Даже приказ тот же по форме вышел, только без истории за ним. Мир не хранил чужих слов, пока я не заставлял их прозвучать снова. Делн не помнил ни моего крика, ни своей усталой доброты, ни того, как аккуратно закрыл передо мной дверь. Для него я был студентом, задавшим странный вопрос у расписания.

Я кивнул и ушёл раньше, чем он успел назначить мне ещё одно полезное наблюдение за собой.

Третье правило оказалось самым одиноким: люди не переходят вместе со мной. Даже их будущие слова каждый раз надо выманивать заново, и звучат они уже чуть иначе.

К Тойну я поднялся на третий виток раньше, чем обычно, и всё равно позже, чем хотелось. Дверь мастерской опять открылась плечом: ручка болталась, как старый зуб, и Тойн, не оборачиваясь, сказал:

— Если однажды войдёшь как человек, я умру от испуга.

— Не сегодня, — сказал я.

— Вот и славно. Мне ещё корзину чинить.

Мастерская встретила меня теплом воска, железной стружкой и рыбьим глазом линзы, направленным в пустоту. Тойн сидел над своим верстаком, будто я ушёл отсюда вчера обычным мальчишкой, а не умер, вернулся и принёс в голове чужое будущее. Для него так оно и было.

Он поставил передо мной городской светоч с заломом у донца.

Тот самый.

В прошлой жизни я чинил его через две недели после этого утра, уже после осыпи, после Кетиля, после всего, что сделало мои руки умнее. Тогда я устал, но вытянул три камня и считал это подвигом. Теперь камень лежал передо мной заранее, как задачка, ответ к которой я помнил пальцами.

— С донца начнёшь, — сказал Тойн. — Не с горла. Кто с горла начинает, тот потом бегает за осколками.

— С донца, — повторил я.

Он повернул ко мне один глаз поверх линзы:

— Сегодня послушный?

— Сегодня пробую.

— Хм.

Я нашёл залом, но не полез сразу. Сначала соскоблил жир у грани, вытер пальцы о тряпку, подышал ровнее. В прошлой жизни я торопился доказать, что могу. Теперь мне было важнее узнать, сколько именно могу, прежде чем чашка пойдёт к дну. Нить легла тонко. Я не держал её дольше нужного. Подвёл, отпустил. Камень дрогнул, будто хотел спорить, потом принял правку.

Первый. Тойн взял его, повертел, ничего не сказал и положил второй.

Второй был кухонный, с сальным налётом по граням. Я узнал такие сразу: их роняют в плошку, потом стыдятся и говорят, что камень «сам погас». Жир мешал видеть залом; под линзой он давал мутную радужную плёнку, и рука сама потянулась лить сильнее, прожечь грязь к чёрту. Я остановил руку. Сначала тряпка. Потом ноготь по ребру. Потом дыхание на грань, чтобы плёнка легла ровно и показала, где под ней настоящая трещина. Одна капля ушла на очистку, другая — на шов. Камень вспыхнул слабым домашним светом, не красивым, зато чистым.

Третий принёс рыжий второкурсник с воротного двора. Фонарь был чугунный, тяжёлый, и светоч внутри сидел так туго, что его пришлось вынимать щипцами. В прошлой жизни я такого в этот день не видел. Значит, уже одно моё опоздание, одно молчание, один ровный светоч сдвинули мелкое распределение работ. Не будущее целиком — только корзину у Тойна на столе. Но и этого хватило, чтобы я слишком долго смотрел на рыжего парня, пока тот не спросил:

— Чего?