Последний на курсе - Алекс Эвейкин

— Правда, — сказал я.

И послушал.

Это оказалось труднее, чем чинить шестой светоч. Там хотя бы видно, где трещина. Здесь надо было не перебить, когда она третий раз возвращалась к одному и тому же коту; не поправить, что вдова Сольна живёт не «за синей дверью», а за облезлой зелёной; не уйти глазами к окну, где темнел город и под землёй шла чужая работа. Хлеб я, оказалось, сжимал, как рукоять инструмента, — заметил и разжал пальцы. Мира заметила, стащила у меня из руки крошку и продолжила как ни в чём не бывало.

Я слушал целиком, а не как слушают шум в соседней комнате, пока в голове чинят город. С её паузами, повторами, неправильными выводами, возмущением из-за чужой жадности, смехом посреди фразы. Она дважды сбилась и начала заново; я не торопил. Один раз она забыла имя мальчишки у зеленщика, и я подсказал, потому что помнил из прошлой жизни. Она насторожилась:

— Откуда знаешь?

— Ты говорила.

— Сегодня?

— Когда-то.

Она решила, что это достаточно туманно, и продолжила. А я сидел с куском хлеба в руке и понимал, что это тоже правило, только его не проверишь светочем: время, которое вернулось, можно снова потратить мимо. Можно чинить восемь камней вместо трёх, можно знать трещину Ровена и сип молочника, можно носить в голове расписание Ворона. И всё равно пропустить то, ради чего тебя вообще держит за горло эта новая жизнь: девочку напротив, которая рассказывает про кота и ждёт, что её правда услышат.

Список я к ночи записывать не стал: правила, купленные смертью, из головы не выпадают.

Я сел у окна, когда Мира уснула за стеной. Внизу Бричен дёрнул верёвку в последний раз и стих. Под холмом, где-то в темноте, тихий человек продолжал свою тихую работу. Сегодня, если моя память не врала, он был у четвёртого слоя — завтра возьмётся за пятый.

В прошлой жизни я пошёл бы за ним слишком рано.

В этой я записал в голове: завтра будет двадцать минус два. И впервые за день не улыбнулся этому счёту.

Глава 18. Снова тот же день

Странность началась не в первый рассвет.

В первый рассвет я ещё держался за чудо обеими руками: потолок, Мира, шнурок, живая крупа на столе. К полудню того же дня я уже проверял правила, как проверяют новый инструмент: что режет, что тупит, где ломается. А потом пришло утро, в котором ничего уже не было новым, — уже не чудо и не проверка: просто день, который я знал заранее.

Я лежал с закрытыми глазами и ждал.

Сначала Бричен внизу нажмёт педаль. Педаль скрипнет дважды, на втором скрипе запнётся. Скрипнула, запнулась. Потом молочник под окном даст петуха на втором «о».

— Молоко-о-о!

Петух вышел точный, жалкий, знакомый. Я улыбнулся в подушку и тут же перестал улыбаться, потому что следующим шагом будет Мира. Дверь скрипнула.

— Ты опять не спал.

— Не спал, — ответил я.

Она замолчала. Я открыл глаза: Мира стояла в дверях, в моих носках, щурилась. Вчера она, не помня вчера, сказала то же самое. Позавчера — тоже. Для неё эта фраза каждый раз была свежей, честной, утренней. Для меня она уже стала стуком станка: ждёшь, слышишь, отмечаешь, что мир не сбился.

— Ты теперь даже спорить не будешь? — спросила она.

— Экономлю спор на крупу.

— Поздно. Крупа уже обиделась.

Она ушла к очагу: жестянка с крупой звякнула ровно так, как должна была. Мне захотелось крикнуть ей следом: сейчас ты уронишь ложку. И вовсе не из-за ложки: просто хотя бы кто-то должен был узнать, что я знаю. Я не крикнул. Ложка упала сама, стукнула о пол, Мира сказала слово, которое ей было рано знать, и тут же крикнула:

— Ты не слышал!

— Не слышал.

Вот так и выглядела новая жизнь: я знал, когда упадёт ложка, и делал вид, что не слышал.

Дальше я мог закрыть глаза и вести утро пальцем по невидимой дощечке. Мира сунет щепку в очаг слишком глубоко, обожжёт костяшку, подует на неё и скажет, что огонь нынче злой. Я подам кружку до того, как она попросит. Она не заметит, потому что будет искать тряпицу, лежащую у неё под локтем. На третьем глотке она вспомнит про Бричена и велит мне не брать у него кривую иглу, потому что «он опять точил её на камне, а не на ремне».

Я мог бы ответить ей слово в слово. Мог бы прожить весь завтрак без единого промаха, как ученик, вызубривший чужую пьесу. Вместо этого я специально взял хлеб левой рукой, хотя обычно брал правой. Крошка упала не туда, куда должна была. Мира взглянула на неё, нахмурилась, будто крошка нарушила порядок мира, и только потом продолжила:

— И не спорь с зеленщицей. Она сегодня будет как кипяток.

— С чего ты взяла?

— У неё дочка влюбилась. Всегда так.

Я кивнул слишком серьёзно. В прошлый раз я не слушал эту мелочь — теперь она стала гвоздём, на котором держалась улица.

На улице Кальдер разворачивался по строкам: у второй лавки выбоина поймала каблук мясника. У третьей зеленщица выставила кривую корзину с мокрой зеленью и поставила на неё цену для хорошей, сухой. Я уже знал, что к полудню она поймёт ошибку и будет ругаться на себя, на дождь и на всех покупателей сразу. Подошёл раньше.

— Сколько за пучок? — спросил я.

Она, не глядя, назвала цену вполовину ниже.

Я протянул монету — очень честно, без торга, без обмана. Просто пришёл в ту минуту, когда её рука сама лежала на не той корзине.

— Богатеешь, Вереск? — буркнула она, заворачивая зелень в старый лист.

— Учусь выбирать время.

— Выбирал бы работу получше.

Я ушёл с пучком в руке и уже на ходу понял, что смотрю на её затылок сверху вниз. Не ростом — ростом я с ней был почти вровень. Знанием. Она о своей ошибке ещё не знала; я уже знал — и воспользовался. Полпучка зелени, три медяка выгоды, смешная вещь. Но на языке остался сладковатый привкус, от которого следовало бы насторожиться. Я не насторожился сразу — подумал: мелочь. В конце света мелочи считать смешно.

Так удобнее всего и начинается плохая арифметика.

К полудню потянуло тучами. Я ждал этого с самого утра и всё равно испытал удовольствие, когда первая тень легла на мост именно в тот миг, который я держал в голове. Не я натянул