Последний на курсе - Алекс Эвейкин

— одной ногой на мокрый камень, палкой вперёд. Шапка сползла ему на глаза. Сегодня он не утонет. Сегодня ещё нет. Можно было уйти с чистой совестью: событие записано на завтра, вода пока только пробует берег.

Я сделал два шага вниз.

— Канат перевяжи, — сказал я лодочнику.

Он посмотрел на меня так, как взрослые смотрят на чужих мальчишек, сунувших нос не в своё дело.

— Чего?

Я показал на петлю у него в руках.

— Боком лёг. Рванёт, ладонь сдерёт.

— Иди своим ходом, мастерок.

Мальчишка тем временем ткнул палкой в воронку. Вода взяла щепку и закрутила так быстро, что он радостно вскрикнул.

Я мог подойти и схватить его за ворот. Он бы испугался, отец бы выругался, может, ударил бы меня. Завтра мальчишка, возможно, уже не полез бы. А может, полез бы назло; нельзя было проверить без нового дня. В этом была самая подлая часть петли: даже зная событие, я не знал человека до конца.

— У тебя сын завтра сюда снова придёт? — спросил я.

Лодочник прищурился и не сразу ответил.

— А тебе чего до моего сына?

Я не нашёл ответа, который не звучал бы безумием.

Я ещё не бросил его. Но уже умел поставить его жизнь в строку против других дел.

От этой новой способности мне стало дурно — холоднее, чем от страха. Как если бы внутри завёлся маленький приказчик с чистой доской и хорошим пером: этого спасём, это подождёт, это не успеваем, это слишком дорого. Раньше такого приказчика во мне не было — его поселило знание. И самое опасное было в том, что писал он аккуратно.

На пятый день меня догнал Ровен.

Без свиты, без громкости. В коридоре после практикума, где пахло мокрым камнем и чужим завтраком. Он шёл за мной шагов двадцать, прежде чем решился.

— Вереск.

Я остановился: Ровен нахмурился, злясь, кажется, на собственную голову.

— Ты мне снился.

— Поздравляю.

— Не смешно. — Он потер большой палец, тот самый, на котором в прошлый раз была чернильная клякса. — Будто светоч лопается. Я злюсь, а кто-то говорит за спиной: «я же сказал». Голос вроде твой. А вроде нет. И я тебе будто что-то должен. Проснулся — дурь дурью. Потом увидел тебя и вспомнил опять.

Он сказал это быстро, почти сердито, как вываливают из сапога камешек, который мешал идти.

Я смотрел на него и чувствовал, как кожа на затылке стягивается. Ровен не помнил — не так, как помнят люди. Но где-то в нём застряла стружка прошедшего дня: звук лопнувшего камня, мой несказанный голос, долг, которого не было.

— Не должен, — сказал я. — Это сон.

— Сам знаю, что сон. — Он помялся. — Только дед мой говорил: если камень ходит слоями, где слой косо лёг, там жди трещины. Я вчера зачем-то это вспомнил. Глупо.

— Не глупо.

Он глянул на меня настороженно, исподлобья.

— Ты чего сегодня добрый?

— Выспался.

— Врёшь.

Он ушёл, дважды обернувшись. На второй раз смотрел уже мимо меня — на пустое место между нами, где висела невозможность, слишком тонкая для его рук.

Я остался у окна: радость и страх поднялись одновременно, и оба были неправильные. Радость: значит, мир не совсем чистая доска, значит, не только я один несу прожитое. Страх: если Ровен, грубый, нечуткий, смог зацепиться за стружку, то что поймает Ворон?

Ворон умел слышать тонкое. Ворон сорок лет учился видеть стежок, ушедший не туда. Где-то под городом он сейчас, может быть, тоже носил во сне занозу: мальчик, которого убил, число, которое не легло, взгляд, который не погас как положено. Пока он не знает, что это. Пока. Но мастера возвращаются к занозам. Разбирают. Вытаскивают.

Я никому не сказал. Тойну — нечем доказать; Мире — нельзя. Даже себе я толком не сказал, потому что если произнести ясно — Ворон однажды вспомнит, — придётся сразу решить, что делать. А я ещё наслаждался тем, что знаю. Вот в чём стыд.

Мне нравилось.

Нравилось идти по рынку и приходить на минуту раньше чужой ошибки. Нравилось знать, когда потянет тучами. Нравилось, что Тойн хмурится: «откуда нахватался», а я могу пожать плечом. Нравилось быть человеком, у которого в кармане лежит завтрашний день. Я называл это пользой, осторожностью, планом. Всё верно. Только под всем этим было тихое тепло, слишком похожее на власть.

Вечером, когда Мира уснула, я сел у окна и разложил дни в голове — не как срок: как кошелёк.

Завтра можно отдать перевозу. Послезавтра — Тойну и осыпи. Потом — восточные ворота, Кетиль, способ не пустить его на швы. Потом Заводь. Потом Кривой колодец, но не так, не одному, не сразу. Я перебирал эти дни, как медяки, прикидывая, на что хватит, и только когда поймал себя на этом удовольствии, стало тихо.

Дни были не медяки. Люди тоже.

Я положил ладонь на стекло — оно было холодное, тёмное. В отражении сидел мальчишка с живым горлом, маленькой чашкой и лицом человека, который слишком быстро привык смотреть на чужие завтра с верхней полки.

Я умел читать трещины в светочах.

Свою в тот вечер только потрогал и принял за мозоль.

Глава 19. Маленькие победы

На четвёртый день я обнаружил, что мне нравится быть провидцем — мелким: никакое будущее мира мне сегодня не открывалось. Я просто знал, в какую секунду на Медном мосту тётка в синем платке прижмёт корзину локтем, чтоб перехватить кошелёк, и бурый горшочек выскользнет из-под полотна.

Я ждал её у второго пролёта и делал вид, что смотрю на воду.

Речка под мостом шла серая, узкая, деловитая. Вода тёрлась о сваи и несла щепки, рыбью чешую, тонкую пленку жира от лавок выше по течению, а камень под подошвами был ещё влажный после ночного тумана. Я слышал, как по мосту катят тележку с молоком, как ругается старик у перил, как где-то за спиной мальчишка пробует свистнуть и срывается на шипение.

Потом услышал её — шагами раньше, чем лицом: правая нога тяжелее, левая чуть спешит, каблук на третьем ударе не стучит — цепляет камень боком. В прошлой жизни я видел эту тётку мельком и, кажется, даже видел осколки её горшочка у ног. Тогда я прошёл мимо, потому что у меня были Ворон, Заводь, Кривой колодец и конец света. Горшочек не помещался в голову.

Теперь помещался.

Она показалась из-за угла ровно тогда, когда должна была: крупная, румяная, с мокрым узлом платка под подбородком. У третьего пролёта корзина