Последний на курсе - Алекс Эвейкин

В этот раз я остался.

В ту же ночь я начал учить её прятать силу: вместо яркости и вспышки — маленькой ровной капле. Дома, при мне, можно светить; снаружи — гаснуть до уголька. Мира сначала сердилась.

— Это как дышать тихо, — сказала она. — Нечестное задание.

— Очень честное. Все, кто дышит громко, выдают себя.

— Я не лошадь.

— Лошади тоже обижаются на такие сравнения.

Она показала мне язык и попробовала снова.

На первый вечер у неё сорвалось три раза. Светоч под нашей тряпкой вспыхивал так, что ткань розовела, и я каждый раз накрывал его ладонью, чувствуя жар через кожу. На третий вечер она держала свет почти ровно. На пятый смогла пройти от стола до окна и обратно, не выпустив наружу ни искры.

Я похвалил её шёпотом. Она сияла так, что никакой светоч был не нужен — потом потребовала за успехи пирог.

А я сидел рядом и радовался, и боялся. Моя сестра училась прятаться от мира. Не потому, что сделала что-то плохое. Потому что мир любил замечать силу и ставить её туда, где ей удобнее погибнуть. Я учил её выживать, но часть меня всё равно хотела попросить у неё прощения за сам урок.

Тойн заметил меня на шестой день. Не Миру, конечно. Меня.

Он поставил передо мной обычную работу: треснувший светоч, жила сбита у края, ничего особенного. Я сделал её быстро, но уже без первого щенячьего восторга. Проверил след, оставил запас, не полез туда, где можно было блеснуть. Тойн смотрел молча, потом забрал камень и долго вертел в пальцах.

— Ты другой, мальчик.

— В чём другой?

— Если б знал, сказал бы умнее. — Он почесал щетину. — Не сильнее. Не быстрее. Чашка у тебя та же, не надейся. Глаз тоже был глазастый до безобразия. А руки… руки будто перестали спорить с головой. Что-то у тебя в голове расширилось и на пальцы сошло.

Я ничего не ответил. Правда стояла в горле так близко, что было больно глотать. Мастер, я уже однажды умер у вас почти на руках. Мастер, вы уже верили мне. Мастер, через несколько дней я приведу вас к восточным воротам, и если вы не пойдёте, Кетиль вернётся не собой.

Я скажу Тойну тогда, когда смогу положить перед ним работу, от которой нельзя отвернуться. До этого молчание было не трусостью — экономией единственного доверия, которое у меня имелось.

Тойн не стал давить. Только положил передо мной следующий битый камень.

— Держи. И не делай такое лицо. Лица у учеников портят работу больше, чем плохой воск.

Я взял камень и работал, глядя на его сутулую спину. Этот человек уже потерял меня в одном варианте года, хотя сам об этом не знал. Я уже любил его за то, что с ним ещё не случилось. Так устроена была петля: близость копилась только с моей стороны, как долг в книге, которую никто другой не открывал.

На седьмой день я сходил к перевозу — тем утром и в тот час, которые держал в голове с прошлой жизни.

У воды пахло тиной, мокрой верёвкой и рыбой, которую чистили прямо на доске у сарая. Лодочник ругался с купцом из-за мешков, не глядя на сына. Мальчишка, которому полагалось утонуть, возился у сходен со сворованной снастью: тощий, в слишком большой шапке, с ободранной пяткой в сандалии. Шапку эту я помнил уже мёртвой вещью — мокрым комком у второй сваи. Сегодня она прыгала у него на голове.

Я мог схватить его за ворот. Мог крикнуть лодочнику, что завтра его сын полезет за шапкой туда, где вода крутит под сваей. Но в этой жизни мальчишка ещё был ни при чём; взрослые не любят, когда чужой студент заранее спасает их детей от несостоявшейся беды. Я выбрал вещь проще.

Свёрнутый канат лежал у самого края сходен, тяжёлый, пропитанный водой. Я прошёл мимо, будто уступал дорогу купцу, и зацепил бухту носком. Канат дёрнулся, пополз, оставил мокрую дугу на досках и лёг поперёк мальчишечьей дороги к воде.

— Эй! — взвыл он, налетев на него коленом. — Ты чего пинаешься?

— Нога сама, — сказал я и поднял ладони.

— У тебя нога дурная!

Лодочник наконец обернулся и рявкнул:

— Марек! От сходен отошёл!

— Я не подходил!

Он подходил. Но теперь стоял на сухом месте, тёр колено и обиженно глядел на меня, а вода под второй сваей продолжала крутиться без добычи. Я поднял бухту, вернул её к столбику и специально долго возился с концом, чтобы мальчишка успел уйти к нижним мосткам, где мелко.

Всё. Ни геройства, ни мокрых рук: одна нога, один канат и чужое ругательство мне вслед. Утопленник из старой описи отправился жить дальше, сердясь на растяп, а я шёл от перевоза с сухим, неприлично приятным чувством человека, который вычёркивает смерти из чужого расписания между делом. Если так пойдёт, к осени я переберу весь город. Мысль была наглая. Я не стал её одёргивать.

Расплата пришла в тот же день, мелкая и глупая: тётка с горшочком, завидев меня на мосту, перешла на другую сторону и сложила пальцы от сглаза. На рынке разговор оборвался, когда я подошёл к лавке с крупой; две женщины снова заговорили только у меня за спиной, уже тише. Слово «глазливый» я поймал там же, между мешками проса и мокрой метлой. Сказано было без злобы. Засело — как заноза.

Дома Мира уже ждала за столом, готовая отчитываться за день. Я снял с её шеи оберег, проверил руну, нашёл крошечную соринку в шве, выдул, надел обратно и поцеловал её в макушку. Она терпела это с видом человека, который позволяет взрослым их странности из милосердия.

За ужином она говорила про дочку зеленщика, у которой «всё лицо как варёная морковь, только счастливая»; про кота-капитана, потребовавшего пирог с двух сторон; про Бричена, который починил канат и потом сам же о него споткнулся.

Я рассказывал в ответ. Не про Ворона, не про смерть, не про то, что город держится на снятых поясах. Но про Тойново «ты другой» рассказал. Про восемь починенных светочей. Про тёткин горшочек, только без того, откуда знал. Про водоноса — с коромыслом, которое, по моему мнению, ударило меня совершенно предательски.

Мира слушала, подперев щёку кулаком, и время от времени проверяла, не исчезло ли перо. Один раз ткнула им в луковицу, за что перу тут же был вынесен строгий выговор.

— Алекс, — сказала она наконец, —