Последний на курсе - Алекс Эвейкин

— Получается, — сказал я, подумав.

— А потом расскажешь, что именно?

— Расскажу, когда оно перестанет быть сырым.

Она кивнула, как кивают мастера на разумный срок, и стала вылавливать луковицу из похлёбки на край миски. Я её потом доем. Всегда доедал.

В этом разговоре почти не было вранья. Это и было страннее всего.

В последние дни первой жизни правда у меня стала такой, что ею нельзя накормить одиннадцатилетнюю девочку. Только испугать, придавить, испортить ей сон. А здесь вдруг завелась правда домашнего размера: целый горшочек, целый мальчишка, ровный шов, перо сойки, камешки на столе. Я выкладывал её перед Мирой и видел, как она берёт. Не всю. Столько, сколько может унести.

Когда она уснула, я не сел, как обычно, у окна. Вышел, спустился и дошёл до Медного моста — ноги сами шли, как идут к верстаку проверить работу перед сном.

Город лежал по обе стороны от перил, тёмный и целый на вид. Где-то внизу, под камнем, спокойный человек продолжал распускать пояс за поясом и не знал, что я уже раскладываю дни вокруг него. Плана большого у меня ещё не было. Были завитки: послезавтра поговорить с Тойном про разломное стекло и осыпь; проверить мысль о том, как подходить к чужому узлу, не оставляя своего следа; к началу десятидневки привести Тойна к восточным воротам дотемна, чтобы Кетиль не ушёл на дальние швы. Потом — читать замок снаружи, через камень, не входя в палату.

Последний завиток я держал осторожно, двумя пальцами, как горячее. Там было слишком много самоуверенности. Но тогда я звал её рабочей смелостью.

Завтра — ворота. Кетилю не идти. Пока ещё я успеваю.

Я стоял на мосту один, над чёрной водой, с целым городом спасаемых мелочей за спиной, и пальцы на перилах лежали легко — как у человека, который пока что всё успевает.

Глава 20. Живой

С Тойном я договаривался два дня, хотя в ту ночь у окна решил: завтра.

Утром я дошёл до третьего витка с готовой фразой в горле — «мастер, Кетилю нельзя идти на швы» — и остановился у двери. За ней Тойн ругался с заевшей петлёй, в мастерской пахло воском и кипячёной кожей, и всё это было такое обычное, что моя готовая фраза вдруг показалась криком на рынке. Крикнул бы я — и получил бы то же, что у Делна: усталый взгляд, доброе «выспись», может, Тойново сердитое «не неси пустошь в дом без мешка».

Мешка у меня не было. Было только знание.

Поэтому я не крикнул. В первый вечер завёл разговор про дальние швы, будто вспоминал осыпь. Во второй — про Гарвена-лесника и зверьё, которое в эту неделю жмётся к стене. Тойн ворчал, подсовывал мне битые светочи, обзывал городских магов людьми с котлом вместо головы и не спрашивал лишнего. Но я видел: под левой бровью у него двигалось то маленькое место, которое двигалось, когда он слышал работу, ещё не решив, брать её или нет.

На третий вечер, когда последний заказчик ушёл и Тойн заткнул дверь плечом, я сказал:

— Мастер. Завтра дозор посылает Кетиля-разведчика на дальние швы. Он не вернётся. Если вернётся — лучше бы не. Мне надо, чтобы вы утром пошли со мной к восточным воротам и помогли его снять.

Тойн держал в пальцах медную заклёпку. Заклёпка выпала на стол и покатилась до края, но он её не поймал.

— Откуда знаешь, — сказал он утвердительно, без вопроса.

— Прочёл.

— Что прочёл.

— Проверим, — сказал я. — Положите на верстак вещь, которую я не видел и о которой вы мне не говорили. Я прочту.

Тойн прищурился. Оглядел мастерскую — годами облазанную мной до последней щели, — потом полез не в верхние полки, где я знал каждую тряпку, а в нижний шкафчик под сломанной точилкой. Ключ к шкафчику у него висел на шнурке за пазухой; я раньше и шнурка-то не замечал. Он достал завёрнутую в серую ветошь штуковину размером с ладонь и положил передо мной.

— Читай. Только если начнёшь гадать, я услышу.

Я закрыл глаза — под тряпицей лежало старое железо с тонким, давно усмирённым потоком. Не Тойновым. Чужим. Старше его на поколение или два, грубее, честнее. Я повёл вниманием по рукояти и нашёл три места, где узор ложился неуверенно: рука мастера там дрогнула — от спешки, не от слабости. У самого носика металл был сорван наискось, потом выправлен, но след остался — как шрам под бородой.

— Контурный нож, — сказал я. — Не ваш. Вашего деда или его мастера. На ручке три места положены одной рукой. Носик сорван, точили наспех. После этого долго не точили.

Тойн молчал.

Я открыл глаза. Он смотрел поверх линз, очень серьёзно, без обычной насмешки. Потом завернул нож обратно, спрятал в шкафчик, повернул ключ и только тогда сел напротив.

— Говори, — сказал он. — Не про нож. Про швы. И не виляй, у меня вечер короткий.

Я выбрал середину. Всю правду — со сроком, замком и смертью под колодцем — старик сейчас не унёс бы. А если я не дам ничего, Кетиля пошлют, и через несколько дней мы с Тойном будем стоять над тем, что от него вернётся.

— Я слушаю пустошь, — сказал я. — Несколько дней. Там, на дальних швах, поставили нехорошую работу. Не знаю всю. Знаю, что Кетиль уйдёт, заденет её и принесёт на воротах такое, чего ваш дозорный маг из управы не разгонит. И тогда работать будем мы с вами, только поздно. — Я перевёл дыхание. — Утром мне нужен не спор. Мне нужен ваш вес. Один я для них чуткий мальчик, которому велели выспаться.

У Тойна ходили желваки.

— Ты мне сейчас показал, что читаешь прошлое из железа, — сказал он наконец. — А продаёшь это как будущее. Понимаешь разницу? Нож — это назад. Кетиль — это вперёд. Между ними у тебя ничего, кроме твоего слова.

— Понимаю.

— И я понимаю. И всё равно пойду, что мне совсем не нравится. — Он потёр переносицу. — Тебе восемнадцать лет, мальчик. А говоришь, как человек со второй жизнью за плечами.

— Может, и за плечами, — сказал я небрежно.

Это была самая большая правда за вечер. Он её не понял целиком, но не отмахнулся. Тойн вообще редко отмахивался от вещи, если она резала палец.

Он вздохнул так, как вздыхал перед работой, которую брать не хотел.

— Утром. У ворот. Я выйду рано. Не опаздывай. И если ты ошибся, сержант