Последний на курсе - Алекс Эвейкин

С Мирой я в эти дни был щедр. Про деньги речи не было: они у нас по-прежнему водились так редко, что их можно было звать по именам. На внимание я не скупился.

За сойкиным пером я пошёл на рынок раньше, чем она проснулась.

Рынок по утрам не любил студентов: студенты щупают, спорят, покупают редко и перебирают каждую монету так громко, что торговцам хочется считать их вместе с пальцами. Я и сам был таким. Сегодня между лотками шёл человек, который знает, где через два часа Мира остановится, раскроет рот и не купит, потому что перо окажется на медяк дороже, чем у неё припрятано.

Лоточник с пёстрыми мелочами стоял у стены красильни. На его доске лежали пуговицы, обломок зеркальца, две костяные шпильки, латунный свисток без шарика и перья: вороньи, голубиные, одно зелёное, подкрашенное слишком смело, и то самое сойкино — синее у основания, серое к кончику, с тонкой чёрной полосой.

Я протянул руку. Лоточник тут же накрыл перо ладонью.

— Глазами дешевле.

— Сколько?

Он назвал цену. Я посмотрел на него. На ящик под доской. На защёлку ящика: тонкая железная скобка уже треснула у сгиба. Я знал, что к полудню она лопнет, монеты рассыплются по грязи, и мальчишки из красильни соберут три медяка раньше, чем лоточник успеет согнуться.

Можно было купить знанием. Сказать: скобка лопнет, дай перо дешевле, я починю. Можно было дождаться полудня, подобрать перо в суматохе, когда он будет ругаться и ползать под лотком. Петля любезно подсовывала мне мелкую нечестность так же аккуратно, как Тойн подсовывал блюдце с воском.

Я вытащил монеты. Все, что были на сегодня.

— Дорого, — сказал я.

— Красивое, — сказал он.

— Скобка у тебя треснула.

— Покупаешь перо или ящик? — недобро прищурился он.

— Перо. Скобку скажу бесплатно.

Лоточник не поверил, конечно. Наклонился, дёрнул ящик — и скобка хрустнула у него под пальцем, ещё не лопнув до конца. Две торговки с нитками посмотрели на мою руку, потом на ящик. Лоточник выругался уже тише и посмотрел на меня иначе.

— Ты чего, мастеровой?

— Подмастерье, — сказал я. — И то не у железа.

Он поколебался, потом всё-таки отдал мне перо и одну монету назад — за то, что я присел прямо в грязь, вытащил из кармана тонкую проволочку, которой обычно подвязывал Мирины обереги, и временно стянул скобку крест-накрест. Руки испачкал чёрной краской от стены, ноготь ободрал, зато ящик дожил бы до вечера.

— Держать будет? — спросил лоточник.

— До ужина. Потом чини нормально.

— А перо кому?

— Домашнему начальству.

Он хмыкнул. Так я купил Мире радость: десять минут на корточках и ободранный ноготь. Знание только привело меня к нужному лотку вовремя. Остальное пришлось сделать руками.

По дороге домой я всё время проверял карман, где лежало перо. Оно кололось через ткань тонким твёрдым стержнем, как напоминание: подарок можно испортить даже слишком ранней радостью. Пришлось идти медленно: для меня это тоже было упражнение.

В среду я принёс ей сойкино перо. Оно было синее у основания и серое к кончику, с тонкой чёрной полосой, будто кто-то провёл кистью и передумал. Я положил его у её миски, когда она отвернулась к очагу.

Мира увидела, застыла и очень осторожно взяла перо двумя пальцами.

— Ты откуда знал?

— Что?

— Не делай лицо. Я хотела такое.

— Все хотят сойкины перья.

— Бричен не хочет.

— Бричен хочет, только скрывает.

Она фыркнула, но перо убирать не стала — оставила рядом с собой, чтобы видеть. И весь вечер поглядывала на него так часто, что три раза пролила каплю похлёбки на стол.

В четверг у неё не заладился узор, который она вязала мне в подарок и думала, что я не вижу. Я помнил тот вечер из первой жизни: спутанная нить, упрямо сжатый рот, потом тайные слёзы у окна, потому что узор пришлось распустить почти до начала. Сегодня я сел рядом заранее, с виду просто за починкой ремешка.

— Если вот здесь перехлёст сделать раньше, он не убежит, — сказал я, не глядя на её руки.

— Ты подсматриваешь.

— Я живу в этой комнате. Тут нельзя не подсматривать.

— Нечестно.

— Совершенно.

Она поворчала, но перехлёст сделала. Нить легла как надо. Мира попыталась скрыть радость и только сильнее её показала: у неё даже уши становились довольные.

А в тот вечер, когда на неё должна была лечь тоска по матери, я не ушёл к Тойну, не сказал «на часок», не взял сумку. Сел у окна и чинил старый ремень, пока внизу Бричен ругался с заказчиком, а в комнате темнело от углов к середине. Ремень, к слову, и правда был вредный: пряжка отъела у меня полпальца кожи.

Мира долго молчала. Потом пришла со своей коробкой камешков и устроилась у меня под локтем.

— Ты сегодня никуда? — спросила она.

— Сегодня нет.

— Почему?

— Ремень вредный. Нельзя оставлять его без присмотра.

— Врёшь.

— Немного.

Она не стала выжимать из меня правду. Просто открыла коробку.

Камешки у неё были хорошие. Я понял это с запозданием, как понимают вещи, мимо которых ходили годами. Не драгоценные, не редкие: речные, мостовые, один с белой прожилкой, один тёмный, круглый, как печёный каштан, один светлый и плоский, почти голубой. Но все отобраны её рукой — ни одного случайного.

— Они у тебя серьёзные, — сказал я.

— Я их сама выбирала, — вскинулась Мира.

— Вижу.

— Ты раньше не видел.

Я посмотрел на неё. На прядь, выбившуюся из косы. На маленький ожог у костяшки. На то, как она прижимала коробку к животу, будто я мог передумать и не слушать.

— Раньше я был очень занят, — сказал я. — Извини.

Она посмотрела на меня так внимательно, что лучше бы Тойн бил меня по пальцам деревянной лопаткой.

— Сейчас занят?

— Нет.

— Тогда смотри.

Она стала выкладывать камешки по одному. Тёмный — «сторожил тебя, когда ты лежал с горячкой». Я не знал. Я в той горячке думал, что лежу один, а рядом, оказывается, жил маленький речной сторож, выбранный моей сестрой. Светлый — «чтобы мы вместе вспомнили лето под мостом». Я сказал, что помню. Почти не соврал: мост помнил, её руку в моей помнил, а сам камешек — нет.

К третьему камешку я уже не считал время.

В первой жизни эта минута тоже была. Та же стенка, за которой сопел Бричен. Та же коробка. Та же девочка, которая пыталась показать мне, как она хранит наш дом по кусочкам, потому что больше ей хранить было нечем. А я тогда, скорее всего, кивнул,