Последний на курсе - Алекс Эвейкин

— Не ошибся, — сказал я.

И сказал так спокойно, что сам себе поверил.

К воротам я пришёл ещё затемно.

Город спал. Восточная окраина пахла остывшей за ночь стеной и тем привкусом, который у этой стены не сходил, — гарь и сладость, едва уловимые, голос пустоши, который слышали единицы и из которых один сегодня шёл на работу. Я постоял, привыкая к холоду. Пульс в груди тикал по-прежнему — ровный, медленный, чужой; я к нему за неделю привык, как привыкают к капели за стеной, и сейчас, ожидая Тойна, раздражался: чужой ритм мешал моему. У меня было своё, что держать в голове.

Тойн пришёл с первым светом. В куртке. С сумкой через плечо. Шёл, не торопясь — так не торопятся только те, кто не хочет, чтоб им мешали идти.

— Молчи, — велел он мне без здравствуйте. — Говорить буду я. Ты — стоять, смотреть, читать. Если спросят — отвечаешь, что подмастерье. Не отвечаешь — что Вереск.

Караульный был тот же — я узнал его раньше, чем подошёл. Тот самый обветренный детина с алебардой-хворосторубкой, который через несколько дней — в той, другой жизни — будет стоять у этого же оплечья с серым лицом, говорить «я ж говорил» и винить себя так, будто сам завёл Кетиля в пустошь. Сейчас лицо у него было обыкновенное, утреннее. Он жевал хлеб, прислонившись к воротному столбу, и поднял глаза, увидев Тойна.

— Мастер.

— Сержант. Кого нынче на дальние швы посылаешь?

Сержант перестал жевать.

— Это у вас теперь утренний интерес такой?

— Отвечай.

— Кетиля. По очереди ему. В списке стоит, в караулке мелом записан, в управу уйдёт копия. — Он посмотрел на меня, потом снова на Тойна. — А что?

Тойн положил руку мне на плечо. Пальцы у него были тяжёлые, сухие; я впервые за утро понял, что он тоже ставит на это себя, а не просто идёт посмотреть на странного ученика.

— Читай, — сказал он.

Я закрыл глаза. На этой стене я уже читал — однажды, через стену, на спуске за стеклом. Сегодня я читал с другой стороны и без спешки, без слёз; я знал, чего искать.

Стена шла снизу вверх плотно и спокойно. У основания была старая работа — крупный, толстый, как канат, стежок, какой древние мастера клали ещё до Тойна, до Тойнова деда, до большей части слов, какими мы сейчас называем работу. Я повёл по нему вниманием, как ведут пальцем по знакомой балке: ровно. Сухо. Кладку трогали много рук, у неё была память о других чтениях — теплые пятна на тех местах, где её прежде гладили. Я обошёл их аккуратно. Я искал не то.

В одном месте, у самого основания, под седьмым камнем — номер сам встал в голове, я не успел его остановить, — на старом крупном стежке лежало что-то лишнее. Тонкое. Аккуратное. Кем-то совсем недавно подновлённое, и подновлённое умело — поздний штрих, нить-указатель, наведённая поверх главного шва так, чтобы её не сорвало.

Я подошёл к ней потоком ещё на одно деление, очень осторожно — так, как подходят к чужой работе, у которой не знают тяжести. Нить отозвалась. Не дёрнулась — отозвалась, как откликается на твоё дыхание чужая струна, к которой ты не прикоснулся. Этого мне было достаточно. Я не стал тянуть. Тяни я её сейчас — я бы сорвался, потому что эту нить наводили на тех, кто будет тянуть. Я только подержал её в поле зрения, как держат глазом крупного зверя в кустах, и попробовал прочесть на неё цену: сколько в ней силы, чьей формы рисунок, куда уходит.

Сила была чужая — не Тойнова, не нашего цеха. Знакомая до медного привкуса под языком — тот же самый ровный, тихий, прикрытый рисунок, какой я уже носил у себя в горле под Кривым колодцем. И уходила нить — туда, к глухой кладке за стеной, за швами, за пыльной далью, где небо привычно сходилось с пустошью. Там тикало то самое огромное, которое уже считало нас всех и которое сегодня — я ясно это видел — было настроено принимать.

Кто-то ждал, что её сегодня кто-нибудь пощупает. Я почти пощупал — настоящему, чужому глазу с той стороны я уже выдал себя на полделения. На большее — нет. Я отпустил аккуратно, в обратной последовательности, как разрывают рукопожатие, не показывая, что торопишься. Нить осталась лежать, как лежала. Я в её рисунке остался маленьким, аккуратным следом — чужому глазу его сегодня будет в чём прочесть, и завтра я об этом пожалею. А сегодня — я успел.

— Швы фонят, — сказал я караульному, не открывая глаз. Голос вышел ниже обычного; я узнал в нём Тойна и сам удивился. — В сильном шве, куда Кетилю идти, заведена ловушка. Не на разведчика. На читающего. Кто войдёт и дёрнет, вернётся к вам не самим собой. Я не знаю всей работы. Знаю, что вашим городским магом из управы вы это потом не закроете.

Я открыл глаза. Караульный смотрел уже мимо Тойна — на стену за моей спиной.

— Зверьё, — сказал он медленно. — Третий день к стене жмётся. И Гарвен, лесник, говорил, что чует — там. Я докладывал. Управа сказала, мне мерещится.

— Управе мерещится, — сказал Тойн. — А вы тут стоите.

Сержант провёл ладонью по щетине. Хлеб у него в другой руке остался недожёванным.

— Снять разведчика со швов по слову мальчишки? У меня приказ.

— По моему слову, — сказал Тойн.

— Ваше слово не в дозорной книге.

— Впишете. Я подпишу.

— А если там пусто?

— Тогда вечером скажете всем, что старый Тойн выжил из ума. Давно пора было.

Сержант выругался себе под нос. Не громко, но с чувством. Потом посмотрел на восточные ворота, на тонкую светлую щель между створками, за которой начиналась дорога к швам.

— Я его сам нынче снимаю, — сказал он наконец. — Под мою голову. Если что — отвечать буду я. Это моё.

— Молодец, — сказал Тойн.

Для другого это было бы короткое слово. От Тойна оно прозвучало как печать на воске.

Караулка стояла у ворот тут же: низкая, тёмная, провонявшая луком, кожей и старым дождём. Сержант зашёл внутрь, и за дощатой дверью кто-то спросил: «Что опять?» Сержант рявкнул, чтоб не мешали.

Потом я услышал мел.

Кетилю на сегодня было записано «дальние швы». Скрипнуло. Стерли. Записали другое: «дежурство при стене», скучнейшее место в Кальдере, у самого нижнего парапета, где стоят те, кто