Последний на курсе - Алекс Эвейкин

— Тойн мне объяснил, — сказал я.

— Тойн объясняет железу лучше, чем людям.

— Тогда мне повезло, что я не железо.

Делн вздохнул и на миг перестал быть куратором, стал просто усталым мужчиной с красными прожилками в глазах, который хотел дожить до обеда без новых бед. В прежнем дне мне было бы его жалко. В этом я заметил усталость и переступил через неё, как через лужу.

— Вереск, — сказал он уже тише. — Когда слабый ученик получает сильный инструмент, он обычно первые сутки доказывает всем, что больше не слабый. Вот эти сутки и опасны.

Слова были точные — даже слишком: они подходили ко мне по размеру.

И тут же нашёл, почему не про меня.

Я ведь не собирался доказывать всем. Только сделать то, что никто другой не мог.

На полигоне я разрядил пограничный кристалл, у которого к ночи должен был пойти гул. С «Течью» это вышло быстро и тонко: я не тянул жилу — только нашёл место, где она сама устала держаться, и дал ей лечь. Кристалл погас мягко. Я посмотрел на свою ладонь и не сразу её узнал.

На дальнем конце полигона работала Ирис.

Я узнал её по воздуху: каждый её удар по столпу толкал старый заслон Хольта так, что у меня чесались зубы. Мощь у неё была настоящая, щедрая, яркая. Она бросала её горстями, как богач бросает зерно птицам. Два месяца назад я смотрел бы на это с раздражённой завистью. Месяц назад — со страхом за задние ряды. Сегодня я стоял у своего погасшего кристалла и думал: сильно. Грубо. Ирис оглянулась, заметила меня.

— Что смотришь, цоколь?

— Слушаю, как старый заслон ругается.

— Пусть ругается. Работает же.

— Пока.

Она прищурилась и повернулась ко мне всем телом.

— Хочешь сказать, я бью мимо?

Я мог сказать, мог подойти, показать, где у неё удар скользит, где Хольтов слой принимает лишнее, мог крикнуть, как она когда-то обещала: «крикни — я услышу». Вместо этого пожал плечом.

— Тебе виднее.

Это была неправда, и она прозвучала слишком гладко.

Ирис посмотрела на меня на удар сердца дольше, чем позволяла её скука.

— Если заслон ругается, — сказала она вдруг, — пусть кто-нибудь запишет, на что. Я бью — мне не слышно.

И отвернулась раньше, чем я понял, что это было: не насмешка — приглашение, выданное единственным тоном, какой у неё имелся. Я понял это через десять шагов, когда отвечать было уже поздно и некому. Заслон Хольта вздрогнул под новым ударом, но выдержал. Я пошёл дальше с «Течью» под курткой и неприятным лёгким чувством: не вины, нет. Вина была бы лучше — это было чувство человека, который решил не тратить тонкость там, где сильные сами разберутся.

Через десять шагов заслон всё-таки дал короткий обратный щелчок.

Никто из переднего ряда не услышал. Они слышали силу Ирис, свист камня, окрики наставника и собственное желание не выглядеть глупо. А я услышал старый Хольтов слой так ясно, будто мне щёлкнули ногтем по зубу. Обратка ушла не в Ирис — она стояла широко, с запасом, с полной чашей, которой хватило бы на троих таких, как я. Обратка ползла к дальнему краю, туда, где Ровен спорил с ремнём своего учебного щита, и я остановился.

Можно было крикнуть, можно было сказать Ирис, где она бьёт мимо, можно было позвать Делна.

А можно было просто поправить.

Я повернулся к стойке с пограничными кристаллами, для виду тронул крайний и вынул «Течь» из-под куртки на ширину ладони. Старый слой Хольта был не моим делом, но я знал его повадку: он принимал лишнее с гордостью старого служаки, пока не ломался. Я нашёл под самым краем место, где обратка цеплялась за ржавую жилку, и мягко подтолкнул её вниз, в пустой отвод. Тихо. Чисто. Никто не обернулся.

Ровен наконец справился с ремнём и победно поднял щит, не зная, что только что избежал удара в плечо. Ирис снова ударила по столпу. На этот раз заслон ответил ровнее, и я убрал «Течь».

Вот так, подумал я. Без шума. Без благодарности. Без того, чтобы объяснять сильным, где у них грубо.

Эта мысль тоже была удобной. Даже слишком. Она позволяла оставить Ирис при её гордости, Ровена при его ремне, Делна при его списках, а себя — в стороне, выше спора. Я назвал это экономией сил.

К полудню я зашёл на рынок за лепёшкой с маком для Миры. День шёл передо мной почти без сопротивления. Бабка у третьей выбоины должна была уронить трость — я подал её раньше, чем трость выскользнула. Зеленщик должен был уронить кочан — я поставил ногу так, что кочан остановился у носка. Водонос крикнул «посторонись» уже в пустое место, потому что я отошёл за секунду до его крика.

Вчера такие мелочи грели — сегодня они складывались в другое.

Бабка, получив трость, прищурилась на меня мутным глазом.

— Шустрый.

— Просто рядом оказался.

Она кивнула, не поверив, и пошла дальше, постукивая по камню. Через двенадцать шагов она должна была остановиться у лавки пряжек и долго выбирать самую дешёвую — я знал даже это. Зеленщик выругался на кочан, потом передумал и сунул мне в руку кривую редиску.

— За ловкость.

Редиска была вся в земле. Я вытер её о рукав и съел, пока шёл к пекарю. Мир вокруг делался почти неприлично подробным: у кого где развяжется шнурок, какая девочка заплачет у лавки пряников, какой торговец прибавит в весах щепоть лишней крупы и оглянется на соседей. Я не мог спасти всех от всего, но мог выбрать.

И это слово было опаснее, чем казалось.

Выбрать — значит поставить палец: этого поправить, этого оставить, здесь вмешаться, здесь пройти мимо. Раньше меня выбирали обстоятельства: малая чаша, чужие оценки, дешёвое железо, Мирина простуда. Теперь я шёл по рынку и сам выбирал, кому не упасть, чему не разбиться, где мир должен стать на полшага аккуратнее.

У лавки пряников девочка всё же заплакала. Я мог предотвратить и это: знал, что пряник с петухом закончится перед её носом. Надо было только купить его раньше и отдать. Но я уже стоял у пекаря, а в голове лежал мост, тонкое место и Воронов замок под камнем. Девочка заревела тонко, обиженно, мать потянула её за рукав, и я отвернулся.

Не всё сразу, сказал я себе.

Слова прозвучали разумно. В суме у меня лежала лепёшка для одной девочки — своей.

Раньше я считал, что мне не хватает