Последний на курсе - Алекс Эвейкин

силы. Потом — что времени. А сегодня поймал себя на том, что мысленно перебираю уже не свои капли и часы — чужие дни. У этой — трость, у того — помолвка через четыре дня, у Кетиля — порез под тряпкой, который заживёт, потому что я дал ему завтра. Маленькая чашка в груди осталась прежней. Только мерил я уже не ею.

Под вечер я сделал крюк к нижнему парапету.

Кетиль был там — стоял с Гарвеном-лесником, скучал так откровенно, как скучают только люди, которым сегодня ничего не грозит. Гарвен что-то ворчал про мох, Кетиль ковырял сапогом щель между плитами и отвечал невпопад. На руке у него просвечивала сквозь тряпку рыжая точка подсохшей крови.

У лотка с сушёной рыбой я купил самую дешёвую полоску и ел её слишком долго, глядя в сторону парапета.

Вот моя работа, подумал я.

Не светоч и не оберег — человек, который зевает, ковыряет мох и не знает, что должен был умереть иначе.

Я любовался им, как готовой вещью на полке: ровно стоит, держит, не падает. Мысль была мерзкая, я заметил это. И всё равно не отшатнулся.

Кетиль вдруг поднял голову и посмотрел прямо на меня — не узнал, конечно. Для него я был просто долговязым учеником с рыбой в руке, который слишком долго торчит у лотка. Но взгляд всё равно попал под кожу. Я чуть не отвернулся.

Гарвен ткнул его локтем — под парапетом в расселине серел клок мха. Кетиль с видимым страданием присел, чертыхнулся: рука с порезом не сгибалась как надо. Ему досталась скучная работа вместо мёртвой, и радоваться я должен был именно этому — скуке. Я и радовался. И всё равно ждал, что мир отметит победу хоть чем-нибудь: лишним лучом на воде, случайной похвалой, знаком.

Вода текла серая. Гарвен ворчал. Кетиль чихнул от мха.

Никакого знака не было.

От парапета я пошёл к Медному мосту.

Днём мост был шумный и честный: телеги, мокрые перила, две женщины ниже по течению полоскали бельё и били его о камни так сердито, будто бельё было виновато в их браках. Под мостом, в сторону от главной воды, уходила мутная протока; за ней, под плитой, задней стенкой упирался Кривой колодец. Я нашёл глазами место, где кладка сходилась тоньше. Вчера из окна я видел Ворона, уходящего туда. Сегодня у меня под курткой лежала «Течь».

Я облокотился на балюстраду, для виду глядя на воду.

Если лечь вот здесь, локтем к выбоине, «Течь» ляжет ручкой к правой руке. До тонкого места — два с половиной локтя камня и старый шов. Без двери, без ступеней, без палаты: снаружи, через камень. Мысль была красивая.

Я прошёл мост до середины, вернулся, остановился у торговца каштанами, купил горсть самых мелких и остался стоять рядом, пока они остывали. Между двумя балясинами открывался край плиты, под которой уходила протока. Утром вода стояла выше, вечером опускалась на ладонь, и старый шов показывал тёмный язык.

Каштаны жгли пальцы через бумажный кулёк. Я перекатывал один в ладони и раскладывал ночь по кускам.

Прийти после второго обхода дозорных. Не с верхней улицы, там пьяные из медного ряда. Снизу, через арку у прачечных: мокро, зато никто не спит на ступенях. Лечь боком, чтобы со стороны казалось, что меня стошнило после вина. «Течь» вынуть в рукаве, не выпускать свой поток далеко: только слушать, только камень. Четвёртый слой, потом пятый, не глубже.

Пятый, конечно, был глубже, чем следовало.

Я съел каштан, не разобрав вкуса, и поправил расчёт. Хороший план должен иметь место для отступления. Если шов ответит чужим холодом — убрать «Течь», подняться, уйти. Если дозорный окликнет — сказать, что плохо. Если Ворон… На этом месте мысль задержалась.

Если Ворон что?

Я посмотрел на людей на мосту. Женщина с бельём несла корзину на бедре, мальчишка гнал обруч, старик ожесточённо торговался за каштаны из-за одной-единственной монеты. Никакого Ворона. Никакой чёрной фигуры. Только город, который днём был слишком занят, чтобы помнить ночные ходы.

И я решил, что Ворон не придёт туда, где его никто не зовёт.

Я даже проверил её против Тойновых слов — не одиночкой иди, лучше не иди — и тут же нашёл исключение. Я ведь не входил, не трогал дверь, не лез в палату. И главное — я шёл туда не живым потоком: старой вещью, тихой дедовой рукой. На неё у Ворона нет рук.

Так я сформулировал это впервые: на неё у Ворона нет рук.

Фраза легла чисто. Слишком чисто.

Я постоял ещё минуту. Вода внизу несла щепку, щепка крутанулась у сваи и ушла под камень. На миг мне вспомнился поклон у Заводи — дальняя фигура на гребне, вежливая склонённая голова. Кланяются тому, кого увидели.

Мысль стукнула и тут же ушла в сторону — я не удержал её. Удобный мост, тонкое место, «Течь» под курткой — всё это было ближе, теплее, яснее. Поклон не вошёл в схему.

К сумеркам я шёл домой нижним городом. В суме лежала Мирина лепёшка с маком, завёрнутая в чистую тряпицу, ещё тёплая от пекарни. Я представлял, как Мира ахнет и сделает вид, что не очень-то хотела; как разделит на меня, на себя и «на завтра», потому что она умела растягивать хорошее лучше любого мага.

Под этой картинкой лежало другое.

Я отдам лепёшку. Поужинаю. Уложу её. Подожду ровного дыхания. Потом возьму «Течь» и выйду.

Я знал это уже на мосту. Только не поворачивался к этому лицом. Лепёшка была настоящая, тёплая, в руке. Ночной мост был потом. Тойново предупреждение — ещё дальше. Мирина будущая просьба не ходить ещё не прозвучала, значит, её можно было не слышать заранее.

Над нижним городом зажигались первые окна. Я шёл к своему и нёс тёплую лепёшку так бережно, будто именно её боялся уронить.

Глава 22. Промах

Мира открыла мне дверь, посмотрела и сразу прищурилась.

Я ещё держал в руках тёплую лепёшку с маком. От неё пахло печью, сладким тестом и тем коротким счастьем, которое надо есть сразу, пока не остыло. Я поднял свёрток повыше, как щит.

— Смотри, что принёс.

— У тебя глаз нехороший, — сказала Мира.

Лепёшка не сработала: Мира смотрела мимо неё, мне в лицо.

— Какой?

— Блестящий, — она пожевала губу, подбирая. — Как у того, кто задумал глупое и уже сам себе разрешил.

— Сильное обвинение для человека с лепёшкой.

— Лепёшки преступления не отменяют.