Последний на курсе - Алекс Эвейкин

как старик сказал: красивое часто дороже нужного. Вспомнил Мирин голос: «обещаешь?» Никакого тайного знака там не было, никакой загадки: два человека сказали мне простое, и я нашёл для себя исключение.

Если меня смотает, я узнаю это в первую секунду утра.

Если нет, некому будет узнать.

В голове пошёл обратный счёт — не вдохи и не удары сердца: что-то глубже и старше моего тела.

Семь.

Шесть.

А потом меня смотало.

Глава 23. Не один

Я открыл глаза и сразу знал.

Бричен сучил верёвку. Молочник ещё молчал — у меня было полминуты до его «молоко-о-о», и я потратил их на то, чтобы прислушаться к себе. Скулы мелко, остаточно дрожали. На дне рта стоял медный привкус, которому неоткуда было взяться: дёсны целы, зубы постукивали еле-еле, по-замёрзшему. О каменном мосте и о том, чем там всё кончилось, тело уже ничего знать не желало. Я нашёл его целым — обыкновенным, восемнадцатилетним, ничего о Кривом колодце не помнящим.

А я помнил.

Я лежал и собирал в кучу то, что осталось в голове от ночи. Холодный камень. Звяк «Течи» о балюстраду. Сапог у моего лица. Голос — спокойный, скупой, словно на меня жалко было тратить целое дыхание: «У тебя — нет». И ещё: «Инструмент хороший. Жаль». Фраза, в отличие от сна, никуда не растекалась — стояла в груди плотно, тяжело, по-настоящему.

Молочник прокричал своё «молоко-о-о» под окнами. Я не вздрогнул — я уже знал весь утренний репертуар.

Это была вторая моя петля. Голова уже умела жить без «после» — есть только это утро и ещё одно такое же утро за ним, если очень аккуратно прожить предыдущее. А я прожил его неаккуратно: пошёл один, соврал Мире, сказал «устал» так, чтобы она отступила.

Я проверил себя по частям. Левая рука сгибалась. Дёсны были целы, хотя во рту стояла память о крови. В шее ничего тонко не ныло — а на мосту Ворон подобрался именно к этой ниточке. Тело пришло без следов, как приходило прежде. Только теперь я знал цену этому чистому телу.

На столе в другой жизни должен был лежать третий кусок лепёшки, завёрнутый Мириной рукой на завтра. Здесь его не было. Завтра откатилось, а ложь осталась.

— Ты опять не спал.

Мира стояла в дверях. В ночной рубашке. В моих старых шерстяных носках. Заспанная. Живая. Я смотрел на неё и не позволил себе ни тёплого ужаса, ни слёз первой минуты — всё это у меня уже было в прошлое такое утро. Чудом она быть не перестала. Просто первая минута теперь была нужна для другого: удержаться и больше ей не врать.

Вот хохолок, вот заспанные глаза, вот руки, скрещенные на груди, потому что с утра ей всегда зябко. Всё на месте, всё в порядке. И всё это можно потерять, причём Ворон в этом списке стоял даже вторым — первой стояла моя привычка решать за неё.

— Не спал, — сказал я.

— У тебя глаз странный.

— Какой?

— Не как у недоваренной крупы. Другой. — Она пожевала губу, подбирая. — Как будто ты этот день уже видел.

— Видел.

— А чего ж тогда снова крупу собрался есть?

— А крупу твою, — сказал я, — я и в третий раз пойду есть. Такого тебе ни один жених не скажет.

Она фыркнула. Села на лежанку у моих ног, постучала меня по щиколотке через одеяло.

— Ну вставай. Сегодня у тебя светочи.

— Я знаю.

— Ты светочи не любишь, ты в них вечно последний.

— Я в них больше не последний, — сказал я и сразу подумал, что соврал, но не очень. — То есть последний по списку, а по работе — кажется, нет.

Она прищурилась.

— Это ты сам себе придумал?

— Это Тойн.

— Тойн так не сказал бы.

— Он скажет.

Она ещё секунду смотрела, будто ждала подвоха. Я выдержал. Честнее я за ночь стать не успел — просто эта ложь была из безобидных, из тех, что никого ночью из дома не уводят.

Мира пожала плечами и пошла на кухню. Там зашуршала жестянка с крупой. Звук был тот же самый, домашний, обыкновенный, и я вдруг понял, что держусь за него крепче, чем за любую тайну Веретена.

Я встал. К окну сегодня стоять не пошёл — хватит окон, я и так знал, что увижу. Я подошёл к столу, где лежал серебряный оберег и недоплетённый шнурок в три пряди из четырёх. Кожа на нём была сухая, со вчерашнего масла, — Мира эту вязку сама укладывала вечером, она у нас уже умела укладывать. Я взял четвёртую прядь, размял её пальцами, разогрел в ладонях, как разогревают перед работой нитку, и доплёл — молча, по-быстрому, как доделывают то, что уже сто раз делали. Узелок вышел плотный, без пузыря; я провёл по нему ногтем, придраться оказалось не к чему, и поставил готовое серебро точно посередине стола, как мастера ставят сданную работу. Я знал в этом шнурке каждый завиток, потому что в прошлый раз услышал в нём, как лопается моё горло. На этот раз я застегнул его Мире на шее раньше, чем она успела подать крупу, — и она удивилась и спросила, чего это с утра пораньше. Я сказал: «решил, что хватит ему висеть». Она потрогала серебро тёплыми пальцами и спорить не стала.

— Туго, — сказала она.

Я ослабил шнурок на полпальца.

— Так?

— Так не потеряется?

— Не должен.

— Ты всегда говоришь «не должен», когда сам не уверен.

Я застегнул крючок ещё раз, медленнее. Хотел сказать привычное «Мира, не начинай» — и удержался: вчера я уже отводил её от вопроса, и чем это кончилось, помнил во всём городе один я. Сегодня надо было хотя бы на мелочи отвечать прямо.

— Уверен, — сказал я. — Просто проверяю.

Она потрогала оберег снова, кивнула и побежала к каше, довольная тем, что поймала меня на неточности и заставила исправить. Я стоял с пустыми руками и почему-то чувствовал себя лучше, чем после ровного светоча у Делна.

В Веретене я сел на своё место в торце, у глухой стены, и слушал, как заходит зал. Мокрые подошвы скрипели по плитам. Кто-то уронил коробку мела, Ровен сразу засмеялся слишком громко, Ирис прошла к передним столам так, будто задних рядов не существовало. Всё было привычно до боли.

Вчера я бы выискивал, где вмешаться. Сегодня я выбирал, к кому вообще можно подойти так, чтобы моё знание никому не показалось проповедью. У последних на курсе, как