Последний на курсе - Алекс Эвейкин

У лавки пряжек хлопала незакрытая ставня. Днём я видел, как хозяин ругался на сына за сломанную защёлку, и теперь ставня каждые три удара ветра била по стене. Я прошёл между хлопками. У водоразборного жёлоба спал пьяный, укрывшись мешком; его сапог торчал в проход, и я переступил через него, зная, что если задеть каблук, он проснётся и начнёт петь. В прошлой жизни я этого пения уже наслушался, когда шёл к колодцу вслепую.

Теперь я шёл тихо — слишком тихо. Тишина делала меня умелым в собственных глазах. Я обходил чужие скрипы, чужие пьяные ноги, чужих собак, и каждый малый успех подталкивал дальше: видишь, работает; видишь, ты знаешь город лучше ночи.

Я не пошёл к Кривому колодцу напрямую. Там сейчас мог быть Ворон. Я видел его ход из окна, знал нижнюю улицу, знал дверь, за которой начинались ступени. Поэтому свернул к мосту, как свернул бы умный человек, который обходит яму.

Мысль была приятная: я его обхожу.

Под Медным мостом вода шла низко. Мутная протока от купален несла мыльную пену и один капустный лист, застрявший у сваи. На дальнем конце моста кто-то оставил пустую бутылку; она перекатывалась на ветру и время от времени тихо звякала о камень.

Я присел у балюстрады и подождал.

Двое пьяных прошли сверху, споря, у кого жена страшнее сердится. Один остановился как раз там, где мне надо было лечь, и долго возился с завязкой на штанах. Я сидел в тени, чувствуя, как «Течь» давит в бок, и впервые за ночь разозлился на чужое тело, чужую завязку, чужую медленность. Наконец пьяный справился, плюнул в воду и ушёл за товарищем. Мост опустел.

Только внизу, у прачечного спуска, ещё горел один крохотный огонёк. Кто-то забыл закрыть заслонку фонаря, и свет болтался на воде жёлтым пятном. Пятно доходило почти до той плиты, где мне надо было работать. Я ждал, пока ветер качнёт фонарь, пока тень от сваи ляжет шире. Нога затекла. Под курткой стало жарко, хотя ночь была холодная. Хотелось уже сделать, а не ждать.

Вот это желание и должно было меня остановить.

Я дождался тени — не из осторожности: просто плану нужна была тень, а план я уважал.

Я лёг боком, как примерил днём; правое плечо сразу намокло. Камень был холодный и шершавый, крошка впилась в щёку. Если кто-то посмотрит из верхнего переулка, увидит пьяного ученика, которому стало плохо. Я вытянул руку в рукаве, вывел «Течь» остриём к щели между балясинами и не дал своему потоку уйти дальше ладони. Только слушать.

Снаружи кладка Кривого колодца отзывалась глухо — как толстая стена, к которой приложили ухо. Старый шов шёл вниз крупно, тяжело, с шагом мастера, который не любил украшений. Я нашёл первый слой, потом второй.

На первом слое было холодно от воды. Поток там шёл по камню широко, почти сонно, и «Течь» передавала его мне через пальцы тяжёлой дрожью. На втором слой раздваивался: один ход уходил к старому водосбросу, другой — к холму. Я выбрал холм и задержался, пока сердце перестало бить в щёку. Слишком громко оно било — казалось, камень слышит.

Третий слой оказался плотнее. В нём старые мастера оставили лишний стежок, грубый, как заплатка на рукаве: видимо, когда-то стену подмыло, и её латали ночью, быстро. Я едва не улыбнулся: вот такой след был честнее всех парадных узоров — уставший человек, мокрый камень, плохой фонарь, работа до рассвета. Это я понимал.

И именно отсюда можно было уйти: запомнить заплатку, утром рассказать Тойну, прийти не одному.

«Течь» сделала то, ради чего её боялись и любили: показала проход — не сразу к замку, без грубости. Тонкая линия легла под моё внимание сама, красивая, чистая, почти без сопротивления. Она вела глубже, к четвёртому слою, туда, где в прежней жизни я видел работу Ворона.

Ниже, под старой смолой шва, лежал другой ход — неровный, медленный, рабочий. Им можно было только потрогать край и уйти с крошкой знания.

Тойнов ободок в мастерской всплыл у меня перед глазами: красивый ход, грязный ход, кашель старика вместо удара по столу. Я даже переставил пальцы ниже, к неровному месту. На секунду «Течь» стала тяжелее, будто соглашалась.

А потом красивая линия дрогнула в стороне.

Там было знание — не крошка и не край: то, ради чего я вообще пришёл, — след чужой руки.

Я выбрал красивый.

Поначалу всё шло правильно — слишком правильно, но я назвал это мастерством. Кладка раскрывалась слоями, и я слышал, как старые стежки держат друг друга через камень. На четвёртом началась чужая работа, и лежала она аккуратно.

Ворон не ломал. Он поднимал старый шов, находил под ним место, где тот сам хотел устать, и оставлял рядом тонкую нить-указатель — не для силы, для читающего. Нить была почти ласковой: вот я, посмотри, не бойся.

Я должен был убрать руку.

Вместо этого подал «Течь» ближе.

Нить отозвалась не в камне, а во мне.

Я сразу понял, что это неправильно, и этого «сразу» не хватило ни на что. Захват сомкнулся без щелчка, без вспышки, без злой воли — просто стало поздно. Я попытался отвести внимание назад по тому же ходу — нить пошла со мной. Попробовал бросить «Течь» — пальцы не разжались. Попробовал закрыть резерв, как закрывают ладонью щель от сквозняка, — тяга нашла край ладони и потянула через него.

Я рванул плечом — тело сработало раньше головы. Колено ударилось о балясину, мокрый камень скользнул под рёбрами, из горла вырвался короткий звук. Я успел зажать его зубами. Наверху, в переулке, кто-то кашлянул и перевернулся на лавке. Если он проснётся и увидит меня, всё кончится глупо: пинком дозорного и вопросом, почему ученик Веретена валяется ночью на мосту. Я замер — тяга не замерла.

Это был не удар, которому можно ответить. Это был насос.

В груди у меня тонко опустело — сначала на палец, потом ещё. Я вдохнул и не добрал чего-то под воздухом, будто воздух пришёл без самой нужной своей части. Зубы стукнули. Я упёрся локтем в камень, хотел подняться, но локоть скользнул по мокрому мху, и щёка ударилась о плиту.

Я попробовал сделать то, что делал с перегретыми светочами: дать лишнему уйти мимо меня, в сторону. Рядом была вода. Вода берёт всё, если правильно попросить.