Последний на курсе - Алекс Эвейкин

ободок от старого светоча. Работа пустяковая: жила ушла под край, два слоя держались на упрямстве и старой смоле. С обычным вниманием я бы возился долго. С «Течью» ободок раскрылся сразу — как тонкая мокрая бумага под пальцем. Я увидел место залома, увидел второй ход, лучше первого, и потянулся к нему.

Тойн хлопнул ладонью по столу, и я вздрогнул и отпустил.

— Что?

— Вот это и запомни, — сказал он. — Она охотно показывает то, что тебе хочется увидеть. Сходится у тебя? Проверь, не сам ли подложил, чтоб сошлось.

— Я видел залом.

— Видел. И сразу полез туда, где красивее. Красивое, мальчик, часто дороже нужного.

Я смотрел на ободок. Место, к которому я потянулся, действительно было хорошее: чистое, тонкое, точно под мою руку. Но рядом, на полпальца ниже, лежал грубый безопасный вход — некрасивый, рабочий.

— Попробуй ещё раз, — сказал Тойн.

Я облизнул пересохшую губу. Теперь, когда он показал ошибку, ободок стал чужим. Красивый ход по-прежнему светился тонкой щелью, звал пальцы, обещал сделать работу за один выдох. Безопасный ход лежал ниже, под пятном старой смолы; туда надо было входить тупо, медленно, пачкая остриё и терпение.

Я выбрал нижний.

«Течь» пошла хуже. Сопротивление не было сильным, но было неприятным, как скрип мокрой верёвки по ладони. Я держал дыхание, пока жила ободка нехотя отступала, и в какой-то миг едва не дёрнул вверх, к той самой красивой щели. Тойн не хлопнул по столу — только кашлянул, и я вернул руку ниже.

Ободок разошёлся не сразу. Сначала треснула смола, потом под ногтем у меня осталась чёрная крошка, потом старый светоч тихо щёлкнул и перестал держаться на упрямстве. Работа вышла некрасивой, зато надёжной.

— Вот, — сказал Тойн. — Слышишь разницу?

— Слышу.

— Нет. Ты слышишь, что получилось. Разницу услышишь, когда захочется, чтоб получилось красиво, а надо будет грязно.

Он забрал ободок, провёл большим пальцем по месту разъёма и кивнул сам себе. Я ждал второй похвалы — она была бы уместна. Я ведь сделал как он сказал, не порвал, не полез в красивое. Но Тойн только бросил крошку смолы в жестяную банку и накрыл «Течь» моей ладонью, будто закрывал ею слишком громкий рот.

— Не одиночкой иди с ней, — сказал Тойн тише. — А лучше не иди вовсе, если дело пахнет чужой работой. Понял?

— Понял.

Я понял слова. Даже обиделся правильно — молча, где-то под рёбрами, там, где вчера ещё было одно чистое «получилось». Тойн дал мне вещь, назвал мастером, а теперь говорил со мной как с мальчишкой, который вот-вот порежется.

Мальчишка и был.

Только в то утро мне это не подходило.

Через дворик прошёл Кетиль. Он шёл к нижнему парапету, к Гарвену-леснику, с тем же ремнём, перетянутым слишком туго, и с той же тряпкой на руке. Увидел нас, кивнул Тойну, меня не узнал — не должен был. Потом зевнул так широко, что чуть не выронил изо рта конец недожёванной лепёшки, и пошёл дальше.

— Живой, — сказал Тойн почти беззвучно.

Я не понял, мне ли он это сказал, себе или стене, но слово попало туда, куда надо. Кетиль шёл по двору обыкновенный, недоспавший, раздражённый скучным дежурством. И город не моргнул, ни один колокол не ударил лишний раз. Никто не остановился. Никто не знал, что человек, которого вчера не должно было быть, сейчас зевает и крошит лепёшку на жилет.

Знал я. Вчера это знание было тихой радостью, сегодня в нём появился второй слой. Я переставил один меловой штрих, и человек живёт: Тойн поставил подпись, сержант взял риск на свою голову, Кетиль зевает. Всё держится.

И от этого стало не страшно, а широко.

Тойн налил воду в две жестяные кружки, одну подвинул мне. Я сделал глоток и обжёг язык.

— Не смотри так, — сказал он.

— Как?

— Как будто сам его выковал.

Кружку я поставил аккуратно, чтобы не стукнуть.

— Я его спас.

— Да.

Он сказал это без спора, и от этого мне стало ещё шире. Тойн не отнимал победу: ни поправок, ни уменьшений, ни переводов на случайность и «всем повезло». Да, я спас. Мне захотелось ещё одного такого «да» — уже погромче, при людях, при Делне, при Ирис, при всех, кто привык смотреть сквозь меня.

— Но живой человек не светоч на полке, — сказал Тойн. — Не ставь его перед собой любоваться.

Я промолчал. Тойн взял со стены короткую щётку и стал вычищать стружку из желоба верстака. Он не смотрел на меня, и от этого слова вроде бы стали случайными. Можно было притвориться, что старик ворчит вообще, по привычке. Так я и сделал.

Делн поймал меня в проходе Веретена, когда я нёс «Течь» завёрнутой в тряпицу, но недостаточно глубоко спрятанной.

— Это что у тебя, Вереск?

— Тойнова работа.

— Тойново шило, — уточнил Делн и прищурился. — Последним на курсе опасно носить чужие острые вещи.

Раньше я бы опустил глаза, может, сказал бы «да, куратор», может, спрятал бы руку за спину, как прячут найденное. Сегодня я держал тряпицу спокойно.

— Тогда хорошо, что вещь слушающая, а не острая.

Делн посмотрел на меня дольше. В его лице не было злобы, только привычная усталость человека, который всю жизнь раскладывал учеников по ящикам и не любил, когда ящик сам поднимает крышку.

— Не умничай.

— Постараюсь.

Я даже улыбнулся — не чтобы задеть: просто он больше не задевал меня так, как раньше. Его графы, замечания, добрые отмашки — всё это вдруг стало ниже моего утреннего двора, где живой Кетиль шёл к Гарвену и крошил лепёшку. Делн ничего не знал. И от этого его власть стала меньше, и это было приятно.

Он всё же протянул руку.

— Покажи.

Я мог сказать, что Тойн не велел, мог сослаться на мастерскую работу, на чужой инструмент, на то, что в коридоре Веретена не место доставать дедову вещь. Вместо этого развернул тряпицу ровно настолько, чтобы Делн увидел потемневшую ручку и тонкое жало. Не всё — достаточно.

Делн не потянулся — это тоже было его умение: не брать без спроса то, что может укусить.

— Серьёзная вещь, — сказал он.

— Знаю.

— Нет, Вереск. Ты знаешь, что она старая и редкая. Это не одно и то же.

Коридором прошли двое первокурсников с ящиком мела. Один споткнулся, мел внутри ящика сухо стукнул. Я заранее знал этот звук: в прошлой жизни он раздражал меня ровно здесь, у выхода на полигон, а сегодня показался смешным. Всё повторялось. Делн тоже повторялся: осторожность, правила, нельзя без надзора, нельзя вне