Последний на курсе - Алекс Эвейкин

Делн объявил «Вереск — последним». Я кивнул, как кивал на это «последним» с пятнадцати лет.

Смотрел я сегодня в зал, а свой светоч держал краем глаза. У окна сидел Спел, у которого двоюродный служил в дозоре. Он держал учебный камень двумя руками, как горячую миску, и старательно делал вид, что Делна ему бояться нечего. Мы с ним когда-то купили напополам точильный брусок, и с тех пор он мне кивал. Полезная нитка, но сырая. Если потянуть сейчас — порвётся.

Через два места Орвен поправлял прямую стрижку в мутном стекле чернильницы. Про Орвена я тоже знал кое-что мимоходом, незаслуженно — и тут до меня дошло новое: знание само по себе ещё и долг; кое-что надо оставлять людям, это их собственное.

Сеть пока была пустая. Одна нитка — к Тойну. Вторая, возможно, к Гарвену-леснику. Остальных следовало проверять на вес, как проверяют мостовую доску, прежде чем поставить на неё ногу.

Камень у Ровена через стол треснул точно по той трещине. Зал ахнул. Делн поморщился. Ровен побагровел. Я смотрел в свой светоч и глаз не отвёл. Правда сегодня лежала у меня в кармане, и тратить её на то, чтобы Ровен на полчаса раньше перестал быть Ровеном, я не собирался.

Свой светоч я налил ровным негромким светом — двумя каплями вместо четырёх. Делн прошёл мимо и буркнул:

— Ровно.

Я уже знал, что он так скажет, и радости из этого выжимать не стал — просто отметил: колея пока та же.

Кетиль мимо пройти никак уже не мог: сегодня у него был выходной, у нижнего парапета он окажется послезавтра, если я снова доведу день до того места. Взглядом я его всё равно искал. У спасённых есть неудобная привычка: они никогда не стоят там, где тебе нужно увидеть их для собственного спокойствия.

Тойн меня встретил своим «опять последним». Я сел на табурет — на свой, в углу, у щербатого ящика с инструментом, который за эти два года стал мне родным.

«Течь» лежала на верхней полке, в промасленной тряпке, — целая, ни разу в этом круге не звякнувшая о мокрый камень, никем не подобранная на том мосту, где я в прошлой ветке валялся и смотрел на её тёмную ручку в двух ладонях от себя.

Просить я её не стал. Старался даже глазами.

Глаза подвели.

Тойн, не оборачиваясь от печки, сказал:

— Верхняя полка не кусается.

— Знаю.

— Смотришь так, будто укусила.

Я заставил себя перевести взгляд на светоч. Под пальцами сразу стало легче: мёртвый камень, простой залом, никакой красивой нити в глубину.

— Пусть сегодня полежит.

Тойн покосился на меня поверх плеча и «почему» спрашивать не стал. От этого его молчание стало вопросом сильнее любого слова.

— Правильно, — сказал он наконец. — Хорошая вещь иногда лучше всего работает, когда лежит далеко от руки.

Тойн поставил передо мной светоч — тот самый, с заломом у донца. Я починил его не торопясь, ровно. Тойн коротко хмыкнул, забрал. Поставил большой, площадной. Я починил и его — без падения, без «дурака»; озеро и напёрсток встали у меня на столе оба, и я ничему сегодня не удивился.

Тойн посмотрел на меня поверх линз.

— Ты сегодня тише, чем вчера, — сказал он.

— Я вчера не у вас был.

— Я знаю. — Он усмехнулся одной щекой, как у него бывало. — Я тебя тут вижу не первый день, мальчик. Я помню, как ты у меня в углу сидел, когда тебе было четырнадцать, и говорил с инструментом, потому что больше тебе говорить было не с кем. А сегодня молчишь. И смотришь так, как смотрят, когда у себя в голове перебирают полки. Что ты на полках перебираешь, Вереск?

Я долго не отвечал. Я выбирал — у меня в этой жизни была роскошь выбирать. Сказать «я прочитал ваше будущее» значило поехать на освидетельствование к Делну. Отмолчаться тоже не годилось: я пришёл сюда именно за тем, чтобы перестать справляться молча.

Я положил руки на верстак — у Тойна была такая привычка, когда он собирался говорить серьёзное.

— Мастер. — Я смотрел на свои руки. — Я хочу вас попросить об одной вещи. Скоро, не сегодня. Я бы хотел, чтобы вы в один из вечеров за меня постояли. У стены. У восточной. Я кое-что услышал, и мне на это одному смотреть нельзя. Если я туда полезу один, я найду красивый ход и назову его правильным. Я уже знаю, чем это кончается.

Тойн долго молчал. У него ходили желваки.

— Ты, мальчик, у меня сегодня говоришь, как человек, у которого вторая жизнь за плечами, — сказал он наконец. — И не первый день говоришь.

— Может, и за плечами, — сказал я небрежно.

Говорить ему такое два раза подряд я права не имел. В прошлой попытке я проговорился точно так же, и тогда обошлось. Сегодня была другая попытка, у Тойна в голове лежали другие швы, и что он услышит, я знать наперёд уже остерегался. Я смотрел в свои руки и ждал.

— Хм, — сказал Тойн. И снова: — Хм.

Это было дольше его обычного «хм» — двухтактное, размышляющее, без одобрения и без отказа. Я ждал ещё.

— Ты у меня, мальчик, четвёртый, — сказал он наконец, негромко, в сторону линзы. — Я их у себя считаю. Подмастерьев. Только таких, как ты, со сторожем в глазах. Двое из тех троих кончили плохо — ещё при моих мастерах, на их глазах. А один прожил долго. Знаешь, чем?

Он взял с края верстака медный гвоздик и покатал его под большим пальцем.

— Не пошёл, когда мог. Просто сказал: не пойду. Я тогда решил — трусит. Дурак был. Это была его самая крепкая работа.

Я молчал. Медный гвоздик у него в пальцах докатился до шляпки и пошёл обратно.

— Постараюсь, — сказал я.

— Ну вот «постараюсь» — это как раз слово из плохих, — буркнул Тойн, и под бровью у него опять двинулось. — У того было: «не пойду». Без «постараюсь». Подумай.

— Подумаю.

— Ладно, — сказал он. — Допрашивать не буду. Спрошу одно. Ты сам себя сегодня послушаешь?

— Послушаю.

— Если ты сам себе сегодня говоришь, что одному тебе туда нельзя, — сказал Тойн, — то ты по этому слову и иди. По своему. Я тебе сторож слабенький, я свой век уже спустил. А ты у себя пока единственный сторож сам себе. Будешь к стене собираться — приходи. Удержишься от одиночных гулянок — это уже почти всё, чем