Последний на курсе - Алекс Эвейкин

План выглядел чистым только на бумаге. Я чувствовал это кожей — и всё равно хотел ответа. Мира тоже чувствовала.

Вечером она перехватила меня у двери, раньше, чем я успел снять с гвоздя куртку. Стояла босиком, в носках, заштопанных ею самой крест-накрест, руки сложены на груди, и лицо у неё было серьёзное, как у человека, которому поручили важную службу и который намерен нести её без поблажек.

— Куда идёшь? — спросила она.

— К Тойну.

— А потом?

— Потом к Старому городу.

— Один?

Я показал ей пустые ладони — без «Течи», без свёртка с инструментом под рукавом.

— Тойн будет ждать меня у выхода. С фонарём.

— Ждать — это не вместе.

— Для этой работы рядом никого быть не должно. Если он подойдёт ближе, половина головы у меня будет занята им, а кладке нужна вся.

Мира нахмурилась. Ей это явно пришлось поперёк. Мне, честно говоря, тоже.

Петухов, Тойна и запертую дверь мы проговорили скороговоркой, как таблицу. Я начал было: «если задержусь», но Мира ткнула мне кулаком в живот.

— Если не выйдешь к третьим петухам, — сказала она. — Не «если задержишься».

— Если не выйду к третьим петухам, — повторил я.

Только после этого она прищурилась:

— И ты не скажешь «устал», когда вернёшься? Чтобы я отстала.

Вот за это я её и боялся: за точность.

— Не скажу.

— Ладно, — сказала она и протянула руку. — Договор.

Я пожал узкую ладонь. Пальцы у неё были в муке: она весь вечер помогала Бриченовой жене с лепёшками — то есть, конечно, «наблюдала качество». Мука осталась у меня на коже белыми полосками. С ними я и вышел.

Тойн ждал в мастерской, а вовсе ещё не у Старого города. Сначала он заставил меня выложить на верстак всё, что я беру: обрывок старой руноработы, тонкий медный крючок, две вощёные нити, мел, ножик для грязи из трещин, сухарь. Осмотрел эту кучу так, будто перед ним разложили мои будущие ошибки.

— «Течь» не берёшь, — сказал он.

— Не беру.

На верхней полке спокойно лежала промасленная тряпка. Я старался на неё даже не смотреть, и это почти получалось. Тойн заметил.

— Хорошо. Значит, сегодня ты хотя бы без красивой дури в руках.

— С некрасивой.

— Некрасивая иногда живее доводит домой. — Он сгрёб мою кучу к краю верстака, но карту доставать не спешил. — Теперь скажи зачем. Вот узнаешь ты, что он видит твои стежки. Что ты с этим знанием станешь делать послезавтра?

Я открыл рот и закрыл. Послезавтра у меня начиналось там, где я ещё не был.

— Вот и я об этом, — сказал Тойн и только тогда достал из ящика старую карту северного выхода, где бумага в сгибах потемнела от пальцев. Мы стояли плечом к плечу над верстаком, и Тойн водил ногтем по переулкам.

— Здесь не пойдёшь. Сторожка. Здесь собаки. Здесь камень мокрый, но стена прикрывает от верхнего окна. Упадёшь — кричать не станешь, я тебя всё равно не услышу. Понял?

— Понял.

— Если к третьим петухам не вышел, я не геройствую.

Я поднял глаза. Тойн смотрел жёстко, без своей обычной кривой усмешки.

— Я иду к Мире, — сказал он. — Запираю дверь. Сижу. Если надо, вру, что ты у меня. Это мы сейчас проговариваем, чтобы ты по дороге не придумал, будто старик полезет тебя вытаскивать и потому можно рисковать щедрее.

Слушать это было неприятно. Значит, сказано было правильно. Я потянулся поправить мел, и Тойн накрыл мою руку своей.

— Не прячься в порядок, — сказал он. — Повтори.

— Проговариваем, — сказал я.

— Повтори.

Я повторил, хотя и без всякой охоты. Сначала гордость дёрнулась, как пойманная рыба: из нас двоих только я видел этот год трижды. Потом я увидел его руку на краю верстака — старую, жилистую, с пятнами масла на костяшках и ожогами, которые никаким утром никуда не откатывались. Петли у этой руки не было. Если он потеряет меня этой ночью, то потеряет один раз и навсегда.

— Если к третьим петухам я не вышел, — сказал я, — вы идёте к Мире. Запираете дверь. Меня не ищете, не зовёте и не геройствуете.

— И?

— И если я начну рассказывать, что можно успеть ещё одну мелочь, вы бьёте меня по затылку и ведёте домой.

Тойн впервые за вечер усмехнулся.

— Бить по затылку — это я умею.

После этого он заставил меня съесть половину холодной лепёшки прямо в мастерской. Я возмутился: вылазка на один выступ, а он собирает меня как в поход на пустошь. Он сказал: «У людей, которые падают от голода на обратном пути, всегда были очень умные планы». Спорить с ним было трудно, потому что во втором кругу я действительно едва не сел под стеной и чуть не уснул лицом в собственный рукав. Тойн того круга не помнил, но угадывал слишком много.

Он сложил карту, сунул её мне под куртку, потом передумал и забрал обратно.

— Нет. Карта пусть у меня. Ты и так слишком много носишь в голове.

К северному выступу я подошёл за две ночи до Ворона.

Старый город там пах мокрым известняком, травой в щелях и железом от дальних решёток. Луна сидела низко, за зубцами стены, и мазала камень жидкой серой грязью. Я шёл тёмной стороной, как показал Тойн: мимо пустой сторожки, под нависшей аркой, через место, где вода с крыши капала точно за воротник. На третьей капле я едва не выругался вслух, поймал себя за зубы и пошёл дальше с мокрой шеей и очень высоким мнением о тайных вылазках.

Тойн остался у выхода из Старого города. Я видел только тонкую щёлку его фонаря под полой плаща, и этого хватало. Помочь рукой он мне отсюда не мог, зато он знал, где я, — а я знал, что обязан вернуться сам, пока ему и Мире никого еще не приходится собирать по молчанию.

Северная связка сидела у основания выступа, низко, почти у земли. Снаружи — камень с мхом и двумя старыми скобами. Внутри — тугая, усталая работа тех, кто строил Кальдер надолго. Я присел, упёрся плечом в холодную кладку и вынул мёртвый осколок из Тойнова хлама.

Осколок был ничей, и в этом была вся надежда: ни моего потока в нём, ни моей живой руки, ни моего запаха для того, кто однажды уже пил меня через «Течь». Мёртвая железка, через которую можно тронуть шов сбоку, как трогают горячую ручку через тряпку.

Читать глубоко я не стал — тронул только край, то место,